— Иди сюда, соседушко, — пропела она ангельским голоском, — покажу кое-что… Узнаёшь? — спросила она, когда я приблизился.
Фотография была во всю страницу, но качество оставляло желать лучшего. На фоне сумеречного, предвечернего неба вырисовывались нечёткие контуры НЛО. Неясная тревога заставила меня напрячь зрение и приглядеться повнимательнее. Что-то очень смутное, знакомое, недавнее виделось мне в этом летающем объекте. Ну так и есть! Это же арнольдова колымага! Надо же, уже в американский журнал угодила!
— Узнал, узнал, голубчик, — удовлетворённо хмыкнула тётя Клава. — Вот что, соседушко, бери его себе на память, весь журнал бери. Да бери, не стесняйся, мне он всё равно ни к чему.
— Большое спасибо, тётя Клава, — искренне поблагодарил я её, бережно принимая журнал из её рук.
— Так, — произнёс наконец Евграф Юрьевич, заканчивая возню у стола, — всё готово, Николай Николаевич. Сейчас мы подключим к вашей голове сеть электродов, вы уснёте, а когда проснётесь, всё, касающееся вашего посещения Большого Колеса, эксперимента и всевозможных контактов с нами, включая и сегодняшний разговор, исчезнет из вашей памяти навсегда. Попутно мы лишим вас шестого чувства — телепатии. Это совсем не больно. Вам когда-нибудь делали энцефалограмму? Ну так вот это почти то же самое. Готовы?
Вопрос был адресован Мокроносову. Тот в последний раз чем-то щёлкнул в приборе, смахнул рукавом пыль с блестящей верхней панели и поднял на шефа глаза.
— Готов.
— Вы, Николай Николаевич?
Я кивнул.
— Тогда прошу к столу.
Сержант Стоеросов предупредительно пододвинул к столу моё кресло, меня бережно усадили в него, Евграф Юрьевич одарил меня столь редкой на его устах улыбкой, желая, видимо, подбодрить и успокоить, потом холодные металлические электроды облепили мою голову, провода обвили её электрической паутиной, что-то зажужжало, загудело, замигало… Почти тотчас же я стал проваливаться в небытие, теряя чувство реальности, освобождаясь от телесных оков, уносясь в бесконечность… Но прежде чем забыться, я услышал голоса — раздражённый Евграфа Юрьевича и испуганно-виноватый Мокроносова.
— Где восьмой электрод?
— Клянусь, был здесь!
— Вы что, не видите, что его здесь нет?
— Ума не приложу, куда он мог задеваться…
— Вы за это ответите… Растяпа! Кто отвечает за комплектность прибора?
— Я…
— Вам известна схема? На какую функцию головного мозга направлено действие восьмого электрода?
Ответ Мокроносова я уже не слышал…
Глава последняя
Очнулся я от вспышки. В глаза брызнул яркий свет и стал жечь их сквозь смеженные веки. Электрод… кажется, восьмой. Да-да, что-то в этом роде… Нет, не помню. Что они там со мной делают? Что-то с памятью… Я открыл глаза и тут же снова зажмурил их.
Утреннее солнце, только что выглянувшее из-за тучи, настойчиво било в лицо. Я окончательно проснулся и сел.
Было семь часов. Небо пылало сквозь незашторенное окно и слепило меня своей чистотой, безоблачностью (последняя туча стремительно растворилась) и бездонной голубизной. Комната была пуста — ни ночных посетителей, ни инопланетного прибора на столе. Я сидел в кресле, лицом к окну: похоже, что я провёл ночь в таком положении. Ныла спина, затекли ноги, но голова была ясная, на душе чувствовалась лёгкость, желание вскочить и тут же приняться за работу — всё равно, какую.
Я встал и прошёлся по комнате. Воскресенье. Жена у сестры, Васька у друга, гуляет на проводах (хоть позвонил бы!) — к вечеру вряд ли объявится.
Под ногой что-то звякнуло и покатилось по полу. Я нагнулся и поднял небольшой металлический цилиндр ярко-жёлтого цвета и почти невесомый. Сначала его вид вызвал во мне лишь недоумение и немой вопрос, но потом до меня дошло: вот он — пропавший электрод! Я сунул его в карман, отправился на кухню, сварил кофе, выпил его, позвонил жене в Коровино-Ховрино (или Химки-Фуниково?), успокоился при звуке её голоса, потом включил приёмник — и только тогда словно пелена прорвалась в моём сознании.
Память! Что с моей памятью? Мне было обещано, что по окончании эксперимента моя память полностью очистится от информации, так или иначе связанной с моим полётом на Большое Колесо и контактом с далёкими его обитателями. Но я ничего не забыл! Я всё помнил, также отчётливо и ясно, как вчера, позавчера, неделю назад, и никакого перехода в своё новое состояние я не ощущал. Может, вчерашний визит эмиссаров таинственного Центра был всего лишь сном? Да нет, это не сон — в кармане явственно прощупывался восьмой электрод. Так в чём же дело? В памяти вдруг всплыла последняя фраза моего инопланетного шефа: «На какую функцию головного мозга направлено действие восьмого электрода?» Да на память, чёрт возьми, на память же! Не знаю, поняли ли это вчерашние визитёры — а у меня были все основания полагать, что не поняли, — но я это понял вдруг со всей отчётливостью. Эксперимент окончен — но память о нём осталась со мной.
Мне стало душно. Я настежь открыл окно, и в комнату тотчас ворвался шум начинающегося дня — дня прекрасного, солнечного, ясного, тёплого. Вчерашний дождь умыл его, снял слой пыли с листьев и травы, зажёг жёлтые огоньки сотен и сотен одуванчиков на строго очерченных парапетами газонах, наполнил мир сочными красками, усилив контрасты, смыв бледность, серость и скуку. Воздух стал прозрачным, лёгким и звонким от весёлого щебета жизнерадостных пичуг. Жизнь прекрасна! — слышалось мне отовсюду. Да, конечно, но… — в общем-то соглашался я, тут же вспомнив вчерашний инцидент в тёмном переулке. Взглянув в зеркало, я первым делом увидел лиловый лоснящийся фингал под правым глазом — и тут же заныло левое плечо, да заскрипели, застонали старые, намятые сапожищами Дэна, рёбра. Может быть она и прекрасна, — подвёл я черту, — но не всегда. Бывают, надо сказать, моменты… Но сейчас, спору нет, она поистине прекрасна. Кстати, как мне теперь вести себя с Евграфом Юрьевичем? С тётей Клавой? Должно ли что-то меняться в наших отношениях? Или делать вид, что я действительно всё забыл? Да нет, они живо прочтут мои мысли и выявят мою игру. Ладно, завтра видно будет, а пока…
Маша приехала только к вечеру — уставшая, довольная и с двумя сумками покупок. А Васька-стервец в этот день так и не объявился.
В понедельник на работу я опоздал, так как всё утро замазывал синяк под глазом жениной крем-пудрой, но синяк — на то он и зовётся «фонарём» — светил также ярко сквозь трёхмиллиметровый слой косметики, как и без оной. Плюнув с досады, я стёр пудру с лица носовым платком и помчался на работу.
Неожиданности начались с самого порога нашей лаборатории. В дальнем правом углу, где обычно сидел Евграф Юрьевич, меня встретил колючий, начальственно-недовольный взгляд карьериста Балбесова. У меня похолодело на душе.
— Изволите опаздывать, Николай Николаевич. Нехорошо-с. Хотелось бы знать причину, — подчёркнуто вежливо, но с явной ехиднцей и издёвкой проблеял карьерист.
— А тебе-то что за дело? — огрызнулся я и сел на свое место. Петя-Петушок уважительно, со знанием дела, оценивал мой синяк. — Где шеф-то?
Вопрос был обращён в пустоту — и та тут же отозвалась страстным, взволнованным шёпотом Тамары Андреевны.
— Тут такое, такое случилось! — верещала она, захлёбываясь в собственных словах. — Евграфа Юрьевича вызвали в Америку, он, оказывается, звезду открыл, или какую-то там планету, у него дома подпольная обсерватория обнаружилась, за ним сам президент какой-то там ассоциации из самих Штатов прилетал, всё хвалил, хлопал по плечу и сулил эти, как их, — доллары! — говорит, миллиарда полтора, больше пока не можем, а вот месяца эдак через три ещё столько же подкинем. Я уже и нашатырь нюхала, да всё никак не приду в себя. Ой, что же теперь будет!..
Она охала, ахала, причитала по-бабьи и, действительно, что-то нюхала. А я открыл рот от изумления и сидел, ровным счётом ничего не понимая. Одно только до меня дошло со всей ясностью: Евграф Юрьевич с нами больше работать не будет.
Чуть позже я узнал всё. Совершенно случайно (случайно ли?) выяснилось, что у Евграфа Юрьевича есть тайная страсть, вернее — хобби: наблюдать в телескоп собственной конструкции за звёздами. Причём выяснилось это почему-то сперва в Америке, и не просто в Америке, а в самой НАСА — и тут же, в тот же день объявился у Евграфа Юрьевича дома, в его подпольной обсерватории ответственный представитель этой крупнейшей в мире научной организации по изучению Космоса и явлений, с ним связанных. Американец сразу же обратил внимание на телескоп, признал его уникальность и неповторимость и без лишних слов увёз моего бывшего шефа в Штаты. Поговаривали, что Евграф Юрьевич согласился на это похищение безропотно и с готовностью.
Всё это было столь неожиданно, что я поначалу и думать забыл о Балбесове. И только лишь после того, как его учёный торс несколько раз проплыл мимо моего стола, по-петушиному выпятив грудь и по-хозяйски расправив плечи, я вдруг осознал, что в лаборатории грядут перемены, и первая из них — назначение нового завлаба. До меня постепенно стал доходить смысл происходящей метаморфозы в поведении Балбесова; он явно мнил себя преемником Евграфа Юрьевича. Этим, пожалуй, объяснялось и его перебазирование на самое престижное место в помещении — стол бывшего шефа, и его тон по отношению ко мне, и лёгкий подхалимаш Пети-Петушка по отношению к нему, и нервное похихикивание Тамары Андреевны. Неся перед собой плотно обтянутое подтяжками брюшко, кандидат в новые шефы властно пошагивал по помещению и упражнялся в начальственном красноречии:
— Бардак, сущий бардак! Работать никто не хочет, на работу опаздывают (это явный намёк на меня), саботируют (это — на Петю-Петушка), целыми днями пропадают невесть где (а это — на Тамару Андреевну), и в результате — полный развал, к концу месяца — авралы, неоправданно завышенные премии. Нет, надо всё менять, так работать нельзя. Вот у тебя, — он ткнул пальцем в физиономию Пети-Петушка, — что это в ушах торчит? Вынь! А вы, Николай