дней дали о себе знать.
Утром я проснулся от громыхания кастрюль на кухне. Я с хрустом потянулся и вскочил с постели. Было половина седьмого. «Не опоздать бы на работу», — с тревогой подумал я, и в этот момент в комнату вошла Маша.
— Встал? — проворчала она.
— Доброе утро, Маша! — улыбнулся я.
Но жена не разделяла моего хорошего настроения. Она была мрачна и сурова.
— Ты почему вчера так поздно заявился? — спросила она с агрессивными нотками в голосе, уперев руки в бёдра.
— Вчера? — переспросил я, пытаясь вспомнить, почему же, в самом деле, я вчера так поздно приехал домой. Тут сквозь открытую дверь в гостиную я увидел вазу с голубыми розами и вмиг всё вспомнил. Пришельцы, звездолёт, Арнольд Иванович, Большое Колесо, Совет, эксперимент… И эти чудесные розы.
Я снова улыбнулся и ласково потрепал жену по плечу.
— Ты же знаешь, дорогая, я на рыбалке был. Пока то да сё, замотался, устал, вот и застрял на станции допоздна. Ты лучше посмотри, какую прелесть я тебе принёс!
По странному стечению обстоятельств Маша с утра ещё в гостиную не входила и цветов, соответственно, не видела. Теперь же, бросив взгляд на сервант, куда указывал перст мужа, она остолбенела.
— Ой! — взвизгнула она и прижала руки к груди. — Где ты достал такое чудо?
— Да на станции, когда электричку ждал, — импровизировал я, краснея. — У старушки какой-то купил, последние, говорит. Хотел тебе сюрприз сделать. Нравятся?
Маша преображалась буквально на глазах. И куда только девалось её дурное настроение! Глаза восхищённо сияли, счастливая улыбка не сходила с её лица, и сама она словно помолодела лет на десять.
— Спасибо, Коля! — прошептала она, устремив на меня благодарный взгляд. — Я никогда не видела таких прекрасных цветов. Никогда! Они, наверное, стоят больших денег?
— Миллионы долларов, — раздался позади нас приглушённый голос. Я обернулся. Это был Василий, студент-первокурсник, восемнадцати лет от роду. И в придачу наш сын.
— Ты чего встал? — спросил я. — Рано ещё.
Но Василий не слушал меня: завороженным взглядом он пожирал небесные цветы.
— Пап, где ты их взял? — спросил он шёпотом.
— Я же говорил…
— Дело в том, что в природе не существует голубых роз, — продолжал Василий, боясь оторвать от цветов пристальный взгляд.
Я смутился. Мне и в голову не приходило, что такая мелочь, как цвет роз, может поставить под угрозу тайну моего полёта на чужую планету.
— Да старуха какая-то всучила, а я в темноте и не разглядел. А что, таких действительно не бывает?
Василий отрицательно покачал головой.
— На Западе за них бы целое состояние отвалили, — сказал он. — Есть там любители экзотики, которым деньги складывать уже некуда. Миллион, а то и два, наверное, дали бы.
— Миллион! — прошептал я, поражённый.
— Никак не меньше, — с видом знатока сказал Василий, обнюхивая букет со всех сторон. — А запах классный.
За завтраком Василий поинтересовался:
— А что, отец, удачной была твоя рыбалка? Много рыбы приволок? Или как в прошлый раз?
Я поперхнулся. Лишь сейчас я вспомнил про вчерашнего осетра, который остался лежать на балконе.
— Братцы! — воскликнул я, вскакивая с места и запихивая в рот остаток бутерброда с сыром. — Я же вчера такое поймал!.. Сейчас!
Я бросился вон из кухни, а через минуту появился вновь, пыхтя и отдуваясь, с огромным осетром в руках.
— Вот! — торжественно провозгласил я и обвёл победоносным взглядом жену и сына.
— Вот это подфартило, — удивился сын. — Неужели на удочку?
— А то как же! Не бреднем же я его взял, голубчика…
Василий с сомнением покачал головой.
— Странно всё это как-то. Во-первых, удочкой такой экземпляр не взять. Это совершенно точно. А во-вторых, в Истринском водохранилище, как и в самой Истре, осетровых рыб нет и никогда не было. Это установленный факт.
— Зелен ты ещё, Васька, меня учить, — сказал я сурово. — То голубых роз не бывает, то такая рыба не водится. Однако же вот они!
— Это-то и странно…
— Разве это не факт? — продолжал я. — И чего я перед ним оправдываюсь!
— Рыбу, положим, ты мог купить в магазине, — бесстрастно произнёс Василий, — а розы…
Тут вмешалась Маша.
— В магазине? — с сомнением покачала головой она. — Скорее поверю, что в нашем пруду завелись крокодилы. Нет, Василёк, чудес не бывает.
— Ну, как знаете, — недовольно буркнул Василий, допивая кофе и вставая. — Но твоя легенда, отец, не имеет под собой реальной основы. Лучше не распространяйся об этом — всё равно не поверят… Пока! Буду поздно.
— Стой, Васька! — гаркнул я, но того уже и след простыл. — Вот стервец…
— Знаешь, Коль, а он прав, — сказала Маша, убирая посуду со стола, — всё это действительно смахивает на чудо. Может быть, ты что-то скрываешь? — И она пристально посмотрела мне в глаза.
Я похолодел.
— Нечего мне скрывать, — проворчал я и отвернулся.
— Ну и ладно, — сказала она со вздохом и улыбнулась. — А розы, действительно, прелесть. Ах, как пахнут!..
«Интересно, — подумал я, заканчивая завтрак, — о чём она сейчас думает?» По прибытии на Землю я ещё ни разу не воспользовался возможностью прочесть чьи-нибудь мысли. Сейчас как раз представился случай.
Мысли жены читать было интересно. Не все, конечно, а лишь те, что касались лично меня. После двадцати лет супружеской жизни, к великой своей радости, я узнал, что моя дорогая супруга всегда была верна мне и ни разу не изменила. Ко мне она относится весьма критически, многое прощает, предпочитая затушить искру назревающего раздора, нежели раздуть её и превратить в пожар, считает меня главой семьи и в то же время где-то в глубине души относится ко мне как к ребёнку. По поводу последней рыбалки никаких особенных мыслей у неё не было. Как всегда во время моих субботне-воскресных отлучек, она волновалась, но, привыкшая к тому, что у нас в семье никогда ничего не случается, волновалась скорее по традиции, машинально, нежели под воздействием каких-то конкретных причин. Правда, когда к десяти часам вечера я не вернулся, подсознательное волнение переросло во вполне осознанную тревогу. Но в десять часов она, как обычно, легла спать, хотя тревога в её душе осталась. Даже в снах её сквозило беспокойство. (Я с удивлением обнаружил, что могу «просматривать» чужие сны.) Недоумение вызвал громадный осётр, и уж совершенно небывалый взрыв эмоций произошёл при виде космических роз. Здесь мыслей не было почти никаких, зато чувства били фонтаном. Радость и восторг, восхищение и неподдельное изумление, сомнение в реальности чудесного видения и искренняя благодарность соперничали в её душе, не оставляя места для дурного настроения и подготовленных заранее нравоучений по поводу моего позднего приезда с рыбалки. Женщины вообще любят цветы, а она их любила в особенности — наверное, потому, что так редко получала их в дар. Где, у кого и как я достал эти розы, существуют ли такие в природе, водятся ли в Истринском водохранилище осетры — всё это Машу не интересовало. Вернее, интересовало, но не настолько, чтобы ставить под сомнения слова мужа. Раз муж сказал — значит, так оно и есть. И потом, не всё ли равно, где я достал эти цветы? Главное, что достал — для неё…
Я читал мысли жены и мне становилось гадко. Наверное, я сильно покраснел. Подглядывание в замочную скважину всегда претило моей в общем-то благородной натуре.
Маша вертелась у зеркала, собираясь на работу, и что-то тихонько напевала. Да, знала бы она сейчас, что её мозг коварно прощупывается телепатическими щупальцами мужа!
Я окончательно смутился. Я чувствовал, что поступил некрасиво, даже подло, и тут же, сидя на кухне, поклялся никогда больше не копаться в мыслях и чувствах супруги без её ведома. Принятое решение принесло мне некоторое облегчение. Я встал, подошёл к жене и нежно обнял её за плечи.
— Прости, — шёпотом сказал я.
— За что? — удивилась она, оборачиваясь.
Я промолчал, слегка пожав плечами. А по комнате носился божественный аромат неземных цветов. Она шумно потянула носом, и на её губах заиграла блаженная улыбка. Подбежав к серванту, она, словно пчёлка, заглянула в каждый цветок, слегка повернула вазу и посмотрела на меня. Глаза её светились счастьем.
— Спасибо, милый! Я рада, что ты не забыл про наш день…
Часы пробили половину восьмого.
— Ой! — испуганно вскрикнула Маша. — Я же страшно опаздываю! Всё, бегу! Пока, Коленька…
Она чмокнула меня в щёку и выскочила за дверь.
Я тупо глядел ей вслед. Какой же я болван! Хуже! Бесчувственный, чёрствый кретин! Осёл! Как я мог забыть! Ведь сегодня четырнадцатое мая — годовщина нашей свадьбы! Двадцать лет совместной жизни…
Подводя итог прожитым вместе годам, я вдруг понял, что всё это время, все двадцать лет, был счастлив — счастлив так, как бывает счастлив человек, проживший тихую, спокойную жизнь, не знавший ни радости побед, ни горести поражений, ни внезапности потрясений. Кто-то, может быть, скажет, что это не жизнь, а прозябание (кстати, Арнольд именно так и выразился), что счастье в борьбе, а не в тишине и спокойствии. Всё это верно — но только отчасти, считал я. Не всем же, в конце концов, бороться, надо же кому-то и жить! Просто жить, не загромождая свой мозг решениями глобальных проблем. У меня есть сын, Василий, неплохой, в принципе, парень, и жена, Маша, о которой я, чего греха таить, так часто забывал. Вот и сейчас… Как я мог забыть! Хорошо, что она этого не заметила, решила, что эти необыкновенные цветы я достал специально к нашему юбилею. Нет, что ни говори, а Арнольд Иванович оказал мне неоценимую услугу. Как знал, что у меня двадцатая годовщина свадьбы! А может, и правда знал? Что ему стоило поворошить мою память и выудить оттуда сведения о свадьбе и, в частности, дату регистрацию брака? Ровным счётом — ничего.
Часы пробили восемь. Я спохватился и, подцепив указательным пальцем дипломат, вылетел на лестничного площадку.
День был хотя и солнечный, но холодный. Дул северный ветер и гнал куцые облака на юг. На углу пятиэтажки стоял газетный киоск, где работала тётя Клава, наша соседка по подъезду. Долгие годы она снабжала меня дефицитной периодикой, оставляя специально для меня нужные мне экземпляры, а я помогал ей по дому чем мог: она ведь жила одна. Но сейчас, вместо обычной приветливой улыбки, тётя Клава одарила меня сердитым взглядом из-под насупленных бровей и высокомерно поджатыми губами. Я оробел.