— Здравствуйте, соседушка, — сказал я настороженно. — Для меня ничего нет?
— Какая я тебе соседушка! И не стыдно в глаза смотреть? Здоровый мужик, а позволяешь себе такое! Мало того, что полночи где-то шлялся, да ещё домой пьяный заявился. Думаешь, я не знаю? Я, братец ты мой, всё знаю, всё видела!
Я стал белее бумаги, а киоск «Союзпечати» поплыл куда-то вдоль улицы.
— И нечего мне тут бледнеть! Нашкодил, так держи ответ! А жена ведь верит ему! На рыбалку он ездил… Как же! Поди, за сорок уже перевалило, а всё туда же…
Первый шок прошёл. Я взял себя в руки, но ещё не решил, как себя вести с этой вздорной старухой — разыграть ли оскорблённую невинность или обернуть всё в шутку. Тон тёти Клавы вдруг резко изменился.
— Ну, хватит дуться, — добродушно сказала она, доставая из-под прилавка пачку газет и журналов. — Не сержусь я боле. Мне-то, в общем, дела нет до твоих похождений. Бабу твою жалко, хорошая она, работящая. Да и ты, видно, мужик неплохой, только… Ничего жена-то? Молчит? Не догадывается?
Я всё-таки решил возмутиться.
— Да что вы такое говорите, тётя Клава! Вы же меня знаете. Чтоб я… Да никогда! Провалиться мне на этом самом месте, если вру!
— А, все вы так говорите, — махнула она рукой. — На вот, я тебе тут подобрала на твой вкус и цвет. И «Футбол», и «Советский спорт», и «Англия». А с Арнольдом не связывайся, алкаш он, знаю я его.
У меня перехватило горло, а ноги стали ватными; единственным моим желанием было исчезнуть, раствориться в воздухе, превратиться в собственную тень.
— С к-каким Ар-рнольдом? — заикаясь, прохрипел я.
— Да вон из того дома. — Тётя Клава ткнула пальцем в фонарный столб. — Слышала я, как ты с ним вчера прощался и по имени его называл. Вот я и догадалась, ведь Арнольд у нас здесь один, имя-то, поди, такое не каждый день встретишь. Жаль только, не видела я вас, темно очень было. Но голос его узнала, часто здесь околачивается.
Я облегчённо вздохнул.
— Да не тот это Арнольд… — начал было я, но в этот момент мне на голову упало что-то небольшое и твёрдое, больно ударив меня по макушке, потом отскочило и со звоном покатилось по асфальту. Я нагнулся и, оторопев от удивления, поднял золотой царский червонец, совершенно новый и нигде не потёртый, словно только что вышедший с монетного двора.
— Папаша, таймер на ходу? — послышался сзади грубый, скрипучий бас.
— А? — испуганно вскочил я, машинально пряча монету за спину. Тётя Клава ехидно захихикала.
Обладатель противного баса был одет в «варёные» джинсы, яркий, морковного цвета, свитер и тёмные цейсовские очки. Но не его одеяние заставило меня вздрогнуть аж до кончиков ушей. Незнакомец начисто был лишён подбородка и бровей. Я понял, что передо мной инопланетянин. Оттуда, с Большого Колеса.
— Я… э-э… вы оттуда? — пролепетал я шёпотом. — Прилетели?.. Может, я что-то не так… не того?..
— Ты часом не сбрендил, папаша? — пробасил инопланетянин и, махнув рукой, ступил на мостовую.
— Осторожно! — крикнул я, но было поздно: огромный КАМАЗ, гружённый ржавыми трубами, налетел на инопланетянина и сшиб его. Я зажмурился и до крови закусил нижнюю губу. Когда я вновь открыл глаза, всё было тихо. Ни КАМАЗа, ни инопланетянина, ни даже цейсовских очков. Прохожие как ни в чём не бывало торопились по своим делам, а тётя Клава спокойно и непринуждённо беседовала с клиентом об исчезновении сахара и предстоящем визите Рейгана в Москву.
«Показалось, что ли?» — недоумевал я, садясь в подошедший автобус.
— Николай Николаевич! — крикнула мне вдогонку тётя Клава. — Прессу забыли!
Но я уже не слышал её. Я стоял на задней площадке «Икаруса» и был похож на человека, над которым поработал первоклассный гипнотизёр: я ничего не видел, не слышал, не чувствовал. «Что же это было? Что же это было?» — неустанно спрашивал я себя, но ответа не находил.
На работу я опоздал. Евграф Юрьевич, заведующий лабораторией и мой непосредственный начальник, высокий, тучный мужчина лет пятидесяти со строгим голосом, обширной лысиной (но моя всё равно была больше) и большими очками на крупном носу, при виде меня покачал головой и демонстративно посмотрел на часы. Я виновато развёл руками и произнёс дежурное оправдание: «Транспорт!», на что завлаб согласно кивнул. Считалось, что после этого кивка опоздавший реабилитирован. Я возвестил общее «Здрасьте!», плюхнулся на скрипнувший подо мной стул и приступил к своим непосредственным обязанностям.
Но не прошло и пяти минут, как мои мысли вновь вернулись в русло событий часовой давности. Безбородый инопланетянин в морковном свитере никак не выходил у меня из головы. «Сшибла его машина или нет? — думал я. — Если да, то почему не осталось никаких следов, почему никто ничего не заметил? А если нет… Если он не попал под этот чёртов КАМАЗ, то был ли он вообще? Дьявольщина! Опять, что ли, мистификация? И ещё этот червонец…»
Я разжал руку. Золотая монета 1912 года выпуска удобно лежала в моей пятерне и в её реальности мог усомниться лишь слепой или идиот. Ни тем, ни другим я себя не считал. «Значит, был, — решил я. — И, значит, его сшибли. Или не сшибли?..» И опять тот же круг вопросов, на которые никак не находилось ответов.
— Что это вы там разглядываете, Николай Николаевич? — раздался вдруг над самым моим ухом любопытный голос Тамары Андреевны, дамы вполне определённой наружности и совершенно неопределённого возраста. Относительно её возраста существовал ряд поразительнейших гипотез, но все они сводились к одному: сорок ей уже было, восьмидесяти ещё нет, а где именно на этом интервале лет она в данный момент застряла, неизвестно, пожалуй, даже ФБР. Работала она старшим экономистом.
— Ну-ка, покажите! — потребовала она игриво, пытаясь скрыть за фамильярностью своё беспредельное любопытство.
«Сейчас, разбежалась», — со злостью подумал я и спрятал руку с монетой в карман.
— Ай-яй-яй! Нехорошо, Николай Николаевич, — укоризненно покачала головой Тамара Андреевна. — Я же видела, у вас новый юбилейный рубль с изображением Горького. Ну покажите!
В этот момент дверь отворилась, и в лабораторию ввалился запыхавшийся Завмагов, здоровенный круглый детина на исходе четвёртого десятка лет, сотрудник соседнего отдела и к тому же страстный футбольный болельщик.
— Здорово, старик, — прохрипел он, подкатываясь ко мне. — Не занят? Пойдём отравимся.
— Прежде всего следовало бы поздороваться с дамой, — обиженно поджав губы, произнесла Тамара Андреевна и гордо вскинула голову.
Изобразив на круглом лице удивление только что разбуженного человека, Завмагов сказал:
— А, чёрт… Извините, сударыня, не заметил. Тут такое случилось…
— Что, что случилось? — встрепенулась Тамара Андреевна, не в силах более выдерживать тон обиженной добродетели. Глаза её так и пылали от любопытства.
Я встал.
— Пойдём, — буркнул я, беря приятеля под локоть, — а то, сам знаешь — не отвертишься…
— Угу, — кивнул Завмагов, и мы вышли.
— Что стряслось? — спросил я, закуривая.
— Как — что? Ты что, ещё ничего не знаешь? — удивился Завмагов. — Наши голландцам продули! Два — ноль!
— Тьфу! — с досадой плюнул я. — Сапожники! Не смогли чуть-чуть до золота дотянуть. Впрочем, этого и следовало ожидать. Удивительно, как вообще наши в финал вышли.
— Во-во!.. А всё равно обидно.
Мне пришла в голову озорная мысль: «А что, если прочесть думы этого битюга? Если они у него есть, конечно».
Выяснилось следующее. Мыслей, как я и опасался, в голове у Завмагова практически не оказалось. Обычная констатация фактов, которые Завмагов аккуратно складировал в своей поистине феноменальной памяти. Внушительные размеры черепной коробки предполагали не менее внушительный объём головного мозга, который, в свою очередь, целиком и полностью использовался его владельцем как вместилище для всего, что он видел, слышал, обонял и осязал.
Такие функции мозга, как анализ накопленной информации, принятие решений на основе этого анализа, отбор наиболее значительных фактов и предоставление им приоритетных мест в памяти напрочь отсутствовали у Завмагова. Нагромождение никому не нужной информации, обрывки каких-то сведений, слухов, историй, анекдотов в изобилии хранились в его круглой голове. И лишь одна область человеческих знаний перерабатывалась мозгом Завмагова полностью; этой привилегией пользовался футбол и всё, что его окружает. Он помнил поимённо всех игроков как наших команд, так и зарубежных, включая запасных, он знал, кто, с кем, в каком году и с каким счётом сыграл, он знал всех призёров всех чемпионатов на протяжении всей истории существования футбола, он, наконец, знал биографии самых выдающихся игроков. Завмагов слыл ходячим справочником по футболу, и не раз сотрудники института, такие же страстные поклонники футбола, обращались к нему за справкой или информацией, а в разрешении футбольных споров его мнение считалось истиной в последней инстанции. В разговорах о футболе Завмагов проявлял чудеса сообразительности и ума, за что и прослыл человеком эрудированным и знающим. Он не только давал верные оценки футбольным событиям, но и абсолютно точно предсказывал, кто сколько кому настучит, кому достанется золото, кому — серебро, а кому прочие металлы. Это дало ему возможность несколько раз крупно выиграть в «Спортпрогноз», за что он получил в общей сложности довольно кругленькую сумму, которую и вложил в новенькую «восьмёрку». Обо мне, как выяснилось, Завмагов не думал ни хорошо, ни плохо. Он никак обо мне не думал. Он вообще ни о ком ничего не думал. Фиксировал факт встречи с тем или иным человеком, записывал на корочку тот или иной разговор — и всё, баста, на этом мозг Завмагова заканчивал свою работу. Ни мнения о ком-либо, ни своей оценки поведения окружающих его людей этот феномен не имел.
Говорить с ним можно было только о футболе. Только о футболе, и ни о чём другом. Садясь на своего любимого конька, он раскрывал перед вами то талант великолепного рассказчика, то способности внимательного слушателя, то дар глубокого аналитика, но стоило его (умышленно или случайно) увести в сторону от футбольной тематики, как перед вами представал лупоглазый туповатый субъект, напоминающий рыбу, только что вытащенную из родной стихии и брошенную на горячий песок.