– Тихо, – прошелестело с того места, где только что находился безобидный бомж, а сейчас шевелился сноп праздничных искр… из моих собственных глаз. – Пошел!
Я вдруг сообразил, что вроде бы не так уже и больно.
И визжать… совсем даже и не обязательно, хотя жесткий захват на болевых точках не ослабевал. И эти тиски меня куда-то тянули. Точнее – направляли. Кажется, в сторону угла здания.
– Что вам… – прохрипел я, не к месту вдруг сообразив, что снова стал «выкать» странному гражданину.
Закончилась фамильярность, стало быть? Видимо, не до амикошонства тут.
– Заткнись, студент. Руку сломаю!
Знаете, я ему поверил.
Хотя и боксом когда-то занимался, и дзюдо, и еще кое-чем серьезным – в бытность своей дружбы с операми из КГБ. Может… поэтому и поверил? Молча доковылял до угла, где моя многострадальная рука все же была выпущена из тисков на свободу. С чистой совестью. Я стал судорожно растирать локоть. Между прочим, даже не помышляя о побеге. Руку, блин, словно отлежал. Будто затекла из-за пережатой артерии. Или как после новокаина ощущения: тысячи иголок под кожей…
– С Трафаретом работаешь?
Я вытаращился недоуменно.
Однако, вопросик! В лоб, что называется.
– С-с каким Трафаретом?
– Горбатого не лепи! Вторая рука целая?
– Ц-целая…
– Ненадолго!
– Не знаю я никакого Трафарета!
– Голос уйми! – вежливо попросил меня мужичок. – На полтона.
И даже показал пальчиками, как он себе представляет эту транспозицию.
Сантиметров шесть. Железными своими пальчиками. Вот умеют же люди быть убедительными! А сам вроде – вша вшой: моего роста, невзрачный, узкоплечий, даже сутулый слегка. Лицо худое, небритое и глаза какие-то горячечные – смотрит спокойно, скучно даже, а в зрачках – ядерный реактор!
– Я не знаю, – горячо зашептал я тише «на полтона». – Никакого Тра-фа-ре-та не знаю. Поймите… вы!
– А чего терся здесь?
– Девочка…
– Плечо вывихну!
– Мальчик, – сдался я.
Плечо – это очень больно. Проходили. А этот не врет, точно… вывихнет.
– Уже ближе. Продолжай.
– Сильно взрослый мальчик. Мужик скорее, – постепенно выкристаллизовывалась из меня истина. – Здоровенный. Лет тридцать или чуть меньше. Тот еще бычара: наколки на пальцах… тут и тут. Бандюган, короче.
Дядька с тисками вместо рук внимательно меня разглядывал.
Молча. Наверное, раз он такой… железный робот, то включил, стало быть, свой внутренний детектор лжи. И сканирует на искренность свою жертву.
– А где он сейчас?
Я махнул рукой.
– Как дождь начался, в здание зашел. В театр. С черного хода. Вымокнуть боится.
– Давно?
– С четверть часа уже.
– И нет до сих пор?
Я хмыкнул. Да, не такой уж ты и робот, дядечка. Коли вопросы задаешь туповатые.
– Почему нет? Есть, конечно. Просто он… в шапке-невидимке. Тут стоит. У вас за спиной. Эй! Привет, морда.
Мужик непроизвольно дернул головой, будто собираясь оглянуться. Не оглянулся все же, зато стал выразительно рассматривать мою переносицу.
– Веселый ты… студентик, – повторил многообещающе.
– Обхохочешься, – начал борзеть я, оправляясь от шока первого знакомства с железным дровосеком. – Жизнь, она ведь такая веселая!
– А ты не думал, что твой… мальчик мог выйти через другую дверь? Со стороны проспекта, например, есть выход. Или через парадный вход.
– Не-а. Здесь он выйдет. Это как пить… Встреча у него.
– С тобой?
И правда тупой.
– Зачем бы я прятался, если со мной? С другим… мальчиком.
– Интересно. Слушай, а зачем ты за ним следишь?
– За кем?
– Не тупи! За тем бандюганом с наколками.
Это я – «не тупи»? Вот сейчас смешно получилось.
– А вы зачем. Вернее… за кем? Вы ведь тоже за кем-то следите?
– Не твое собачье дело!
– Тогда и… – начал было я и… осекся.
Настала очередь усмехнуться ему.
– Ну. Продолжай.
– Чего вам от меня надо?
– Шоколада! Ты стой, стой. Не дергайся.
Да что за дела тут творятся?
Я вдруг почувствовал, как постепенно начинаю злиться. Со стороны своей взрослой, умудренной составляющей. И не просто злиться – меня не по-детски начинал выпсиховывать этот странный тип! Да так, что бешенство накатывало. Неотвратимо. Угрюмая носорожья ярость – слепая, бессмысленная и беспощадная, как русский бунт. Подумаешь, «железный» нашелся! Ну и чего особенного? Теперь что, по этому чудесному поводу руки всем нужно выкручивать? Все ему дозволено в этом мире? И вообще – что это за бомжи такие пошли? Подкрадываются, хватают, тащат куда-то!
– Да пошел ты! – выдал я ему с чувством. – Еще раз руку протянешь, глаз проткну! Пальцем. Хочешь попробовать?
Даже палец показал. Указательный… для начала.
Дядька неожиданно расплылся в жизнерадостной ухмылке. Зубы у него были, как у хищной рыбы: мелкие и ровные, один к одному. Хоть и желтоватые. От курения, полагаю.
– А ты молодец, студент. Не сдрейфил. А говоришь, Трафарета не знаешь. Да у него в кооперативе все такие. Соврал, значит?
Вот те раз!
Наша песня хороша – начинай сначала.
– Ты тупой, мужик? – окончательно вызверился я. – Или русского языка не понимаешь? Чего ты пристал ко мне со своим Трафаретом? Кто это вообще такой?
– Барыга, – спокойно ответил мне мужик, нисколько не обижаясь на «тупого», – дурью промышляет.
– Это… наркотиками, что ли? – опешил я.
Сквер-«таблетка». Говорю же – наркомановская тема…
– Наркотиками.
– А я… что, похож на наркомана?
Мужик снова усмехнулся.
– Вообще-то похож.
– Я просто… мокрый! И усталый…
– Послушай, а как, ты считаешь, выглядит настоящий наркоман? Типа шприц в руке, косяк за ухом. Да? Или у них все на лбу написано? Мол, «употребляю опиаты, близко не подходить, опасно для здоровья». Так, что ли?
– Не так! – огрызнулся я, остывая. – Но, во всяком случае, уж точно и не так, как… я выгляжу.
– Уверен?
Какой-то идиотский разговор.
И неуместный – дождь как раз в эту минуту снова припустил по-взрослому, легко впитываясь в мою изрядно промокшую курточку. Вельвет явно перестал быть водоотталкивающим.
– Да ни в чем я не…
– Тихо!
Мужичок бесцеремонно прижал меня к стене. Между прочим, поставив локоть удушающим приемом прямо мне на кадык. На мой любимый трепетный кадык, к которому даже я редко позволяю себе прикасаться. Причем очень грамотно он этот свой локоть приспособил к моей шее – надо отдать должное.
– Я… никуда… отпусти… – почти беззвучно просипел я. – Слышь, Брюс Ли… воздуха… дай!
Последнее слово пришлось уже на момент освобождения от удушающего фиксирования. Поэтому – чуть громче вышло.
– Тихо, говорю! – зашипел мужичок. – Вышел твой… мальчик.
Я осторожно выглянул за угол.
Так. Вижу вытертую до проплешин кожаную куртку Пестрого, а рядом – какого-то типа в импозантном плаще, лакированных туфлях и под черным зонтом. Остановились под фонарем у балюстрады. На самом краю… «таблетки». А Васю, гляжу, под зонт не пускают! Топчется, болезный, рядом, терпеливо вымокая под дождем. Начальство Васино?
– Ну, – шепнул я мужичку, – точно он.
– А второй?
– Второго не знаю.
– Ты ж говорил, что здоровенный с кем-то встречаться тут собирался. Ну и?
– Не с этим, – продолжал я сипеть чуть слышно. – А! Вон с тем. Что по лестнице поднимается.
И действительно, со стороны набережной Корнилова поднимался панкующий юноша Пистолет. И, между прочим, мы со странным бомжеватым мужичком оказывались у него в поле зрения – как два тополя на Плющихе. Разве что… в тени немного: фонари горели все же где-то ближе к центру «таблетки».
Все равно…
– Ходу! – яростно зашипел я.
Тут же развернулся спиной к бармену и зашагал как ни в чем не бывало вдоль здания по технической площадке, обращенной к морю – благо калитка в железной решетке, ограждающей административную территорию от скверика, оказалась почему-то открытой. Хоть тут повезло.
Мужик потянулся за мной.
– А кто это был?
Мы достаточно отошли от угла, чтобы я развернулся и с чувством глубокого негодования уставился на свою новоявленную помеху. Даже паузу выдержал, чтоб негодник прочувствовал всю степень моего неудовольствия его поведением.
– Кто был? Кто был?! Эх, дядя! – произнес я с горечью в дрожащем голосе. – Ты бы только знал, чего я из-за тебя лишился. Пропал мой конспект…
– У меня дочь умерла, – буднично ответил «дядя». – От передоза.
– Ап…
– Будем знакомы.
Я непонимающе уставился на протянутую руку. Сообразил все же. Аккуратно ее пожал. Тисков в ладонях не оказалось.
– В-витя.
– А меня зови… Аниськин.
Глава 9Заезженный Голливуд
Ну конечно!
Аниськин.
Вообще-то, если правильно – Анискин: без мягкого знака в середине фамилии. Но вся страна звала его именно так – Аниськин. Кто же не знает сельского участкового из знаменитой советской кинотрилогии – Федора Ивановича Аниськина, деревенского детектива, педагога и философа? Роль которого гениально исполнил великолепный Михаил Жаров – на минуточку, лауреат трех Сталинских премий! Мне кажется, что даже детвора, появившаяся на свет во времена победного шествия по России дикого и слегка недоразвитого капитализма, начиная с 1991 года, – даже эти маленькие акулы потребительской идеологии что-то там про Аниськина да слышали. В первую очередь – в паре со странным именем Фантомас, которое от их меркантильной реальности оказалось так же далеко, как и фамилия Аниськин.
Тем не менее докатилось и до них… эхо «коммунистической пропаганды».
Полюс добра и полюс зла – Анискин и Фантомас. И оба полюса уже не у дел: не востребованы, знаете ли, оказались символы морали в системе реформ «продвинутого» современного образования. Где нет ни нравоучений, ни воспитания, а лишь… «услуги по предоставлению квалифицированного обучения».
Но… это я отвлекся. Наболело.