– Бредишь, что ли?.. Просто хочу от этой стены пройти до адреса, может, какие жилые дома сейчас обнаружатся на месте старых бастионов. По карте не все понятно.
– А! Тогда ясно… что ничего не ясно.
Ясно стало потом.
Действительно, бывший шестой бастион в отличие от седьмого был неряшливо огорожен где современной бетонной стеной, где остатками древней известняковой кладки, странные проемы в которой местами тоже были заделаны свежим цементом. На отдельных участках прямо по старинной бутовой стене были нагромождены плиты из железобетона. А сверху до кучи еще и колючая проволока на стойках, загнутых вовнутрь.
Все по-взрослому!
Мы прошли по всей длине этого мрачного памятника надругательства над седой стариной и вдруг неожиданно в широкой нише обнаружили обычную деревянную дверь, вляпанную в совершенно обывательский заборчик из досок, выкрашенных когда-то половой краской. Понятное дело, сейчас облезлых до безобразия. Весь этот кошмар был затейливо декорирован чудовищно кривым деревом абрикоса, растущим снаружи справа от двери, густая крона которого живописала своей экзотичностью весь ужас сего архитектурного ансамбля. Нивелировала, так сказать, вопиющую убогость бытия местных аборигенов, если таковые вообще здесь имелись.
– Похоже, пришли, – сказал Аниськин. – Кажется, я понял, что это за адрес.
– И что ты понял?
– Прошу любить и жаловать – служебная жилплощадь ВМФ. Мини-общежитие, иными словами. Для персонала воинской части.
– Вон оно что! Так здесь же… сарай почти.
– Какая часть, такая и общага.
Дверь оказалась открытой.
И вела она не в дом, как ожидалось, а во внутренний дворик, залитый по грунту ноздреватым бетоном. Сверху на растяжках густо разросся очень старый виноград, даже без листьев создающий сумерки в этой «грусти мира». По периметру – миниатюрные мазанки из оштукатуренного известняка, одна на другую не похожа. На татарский манер: кухня-предбанник и одна-две жилых комнаты без запасного выхода. На вид – все коробки нежилые: где двери заколочены крест-накрест, где окна разбиты, где вообще стенки обрушены наземь.
Кроме одной коробки.
Той, что пряталась в самой глубине двора: там горел свет на кухне и слышно было, как гундосит телевизор.
– Встань ко второму окну, – шепнул Аниськин. – Если кто оттуда прыгнет, сразу бей в жбан. Не стесняйся. Умеешь хоть?
– Чего?
– Бить!
– Не знаю, не пробовал.
– Дал бог напарничка. Пошел! Да тише ты… пригнись.
Сам он открыто подошел к кухонной двери и вежливо в нее постучал.
Еще раз.
После третьего постукивания внутри раздался неразборчивый женский голос, по интонации и экспрессии которого хоть и с трудом, но можно было угадать что-то похожее на: «Кого там черти принесли? Вот сейчас выйду, отделаю сковородой. Ходит тут пьянь всякая, потом у людей лифчики с веревок пропадают. Сталина на вас нет…»
Впрочем… я мог и ошибаться: тема Сталина явно навеяна от нашего завхоза…
Аниськин, стоявший ближе и слышавший лучше, тем не менее продолжал вежливо вести свою светскую беседу:
– А скажите, уважаемая, Геннадий не дома ли сейчас?
Ага. Стало быть, у Кролика есть еще и человеческое имя! А интересно, какая у него фамилия? Наверное – банальный Зайцев. Или Зайченко…
Пока я гадал на кофейной гуще, абонент выдавал Аниськину очередную порцию необоснованных возмущений, разборчивость которых перестала мною идентифицироваться.
– …сам полюбуешься на эту тварь!
Это я расслышал, так как перед Аниськиным распахнулась все же дверь с предложениями посетить сей мир в его минуты роковые. Мой напарник исчез внутри, а я приник к грязному стеклу жилой комнаты, пытаясь хоть что-нибудь высмотреть. Ничего не видно. Только второе окно в стене напротив. Отсвечивает и слепит. Сама комната – в темной зоне.
– Студент!
Я вздрогнул.
Аниськин, совершенно не таясь, выглядывал из-за входной двери.
– Ты чего орешь? – сделал я «страшные» глаза.
– Нормально все, пошли.
Внутри такая же убогость, как и снаружи.
Даже не нищета, а просто… свинство кругом. Неужели трудно просто подмести пол? И стены отмыть от копоти? И шторы выстирать, чтобы вернуть им изображения ромашек на зеленом фоне? А точно там ромашки?
Как может народ так опускаться?
Слегка пьяная тетка внушительных размеров вызывающе рассматривала непрошеных гостей, уперев руки в сальные бока и раскачиваясь из стороны в сторону по все увеличивающейся амплитуде.
Ну и неряха!
Вот такие громче всего и верещат о своей бедности и незавидной судьбе. Мечтая, наверное, чтобы кто-нибудь еще более несчастный убрал за ними их фекальные образования да шторки постирал. Самим же… западло!
Тьфу ты! Со зла снова феня из меня поперла. Хорошо, что Аниськин мои мысли не слышит. Вон стоит в дверном проеме и… улыбается. Однако! Впервые вижу его таким веселым. Вчера не считается – там он был в образе приставучего бомжа и лишь притворялся веселым…
– Чего там? – брякнул я настороженно.
Похоже, не вышел еще из охотничьего азарта.
– Посмотри сюда.
Я заглянул в комнату.
Слева от входа кто-то спал на диване, отвернувшись лицом к стене. В семейных трусах и теплой осенней куртке в прегрязнейшем состоянии. Похоже, тип начал раздеваться снизу, но до конца свое дело не закончил.
А справа, на старинном комоде, в условиях жуткого хлама… не лежала, нет… валялась, брошенная небрежно так, что были заломлены страницы…
…моя драгоценная тетрадь!
Уф-ф…
Сбылась мечта идиота.
Глава 12Практическая геометрия
Не пострадало мое сокровище.
Моя прелесть! Только слегка помялось.
Как раз в ней – курс «Допусков…» от Штопора и «Автоматы с микропроцессорами» от него же. А еще – «Судовые машины и механизмы», «Холодильники…», «Электрооборудование…», «Технология…» – короче, вся спецура в одном флаконе. В смысле в тетради.
Боже!
Счастье есть. Его не может не быть. А ведь надежд уже не оставалось!
– Слышь, студент. Потом полистаешь свою писанину, – вырвал меня из нирваны черствый Аниськин. – Глянь на это грязное тело. Узнаешь?
– А чего мне его узнавать? По тетради, что ли, не ясно?
– Не умничай! Все же посмотри. Может, твой конспект уже по рукам ходит. Ценность такая…
– Там не один конспект, там шесть…
– Да хоть двадцать шесть. Смотри, говорю!
Я уже вспоминал про друзей-козлов? Ох уж эти менты…
Хотя, справедливости ради, признаю – операция по возвращению священных манускриптов организована и проведена Аниськиным ну просто блестяще!
Мои аплодисменты.
– Конечно, он, – узнал я вчерашнего субтильного грабителя, когда тело развернули на спину. – Только сегодня он выглядит похуже. Зеленый какой-то. И слюни на бороде… Фу, гадость!
– Обдолбался просто.
– Он дышит вообще?
– Как насос! Ты за него не переживай.
– Парню явно хреновато…
– Не обольщайся. Ему сейчас даже лучше, чем нам. По крайней мере, не холодно.
– Что-то мне не завидно совсем.
Я брезгливо поморщился и отошел. Стал более внимательно разглядывать комнату.
Ну и интерьерчик! Потолок серый – годами не белили, стены выкрашены темно-зеленой масляной краской, штукатурка местами отваливается, обнажая косую дранку. Разруха и убогость. Грязь. Хлам. Бардак.
Ну как же до такого можно опуститься человеческому организму?
Забавно, что все элементы мебелей – кровать, тумбочка, табуреты – как это ни странно, армейского, пардон, флотского артикула. На сиденьях табуретов, к примеру – вырез по самому центру квадрата. Для ладони. Это, если кто не знает, нужно, дабы переносить сию крайне необходимую для войск амуницию всего лишь одной рукой. Типа не выпуская из рук боевого оружия! Перенес, сел и стреляй себе дальше…
Смешные они… военные. Как дети малые.
А этот полуживой типус в трусах и куртке, значица, – из семьи гражданского персонала местной войсковой части. Я теперь даже вижу через второе засаленное оконце эти руины былого порядка – ошметки краски на бордюрах, вкопанные в грунт и покосившиеся вдоль густо заросших газонов баллоны из-под кислорода с наваренными на них кусками якорной цепи, трогательные стенды по строевой подготовке вокруг разбитого плаца, ржавые и кривые. Даже зеркало вдали блестит, смущая публику отбитыми углами.
Да уж…
Насмотрелся я на такое в девяностые.
Только ведь сейчас – середина восьмидесятых! А за окном – на́ тебе: родной бардак из будущего. Странно.
– А почему тут такая разруха? – спросил я Аниськина, не удержался. – Считай, центр города. Воякам что, не нужна эта территория? Так отдали бы людям. Нахватали, блин, земель…
– С чего бы это они ее отдадут?
– Ну, так… под застройку… частникам.
– Ты с какой луны сюда свалился? Это вообще-то земля флота. На веки вечные. Кто ж ее отдаст? И как?
– Ка́ком кверху, – огрызнулся я, сам понимая глупость своего вопроса. – Как-нибудь.
– То-то и оно, что… «ка́ком».
До перестроечной конверсии советской «оборонки» еще лет десять. А до оголтелой распродажи военных вкусняшек – без малого четверть века. Тогда «ка́ком» пойдет и земля, и строения, да и… техника военная расползется по всему миру за гроши.
Чего я бегу впереди паровоза? И какое мне дело до убитой части?
Аниськин тщательно ощупывал кроликовскую куртку, пока хозяин продолжал балдеть на диване, пуская под нос пузыри через ротовое отверстие. Делом человек занимался, а не витал в философских сферах, как некоторые. Имеется в виду Аниськин. Впрочем… Кролик тоже не скучал.
– Ты что у него ищешь? Ведь нашлась уже тетрадь!
Бывший мент выразительно глянул в мою сторону. Кажется, я опять где-то тупану́л.
– Вот это, например.
Он ловко бросил в мою сторону бумажный пакетик.
Я не поймал. Поднял с пола.
– А что это?
– А ты разверни. Только не просыпь, ловкий ты наш.
Какие-то кристаллы, похожие на канифоль. Только… почему-то грязно-бирюзового цвета.