Во-вторых, появилась проблема с поворотом позвонков шейного отдела: «задний якорь» упрямо не позволял этого делать – центрировал мою симметрию, словно корабельный гироскоп, да еще и постоянно за что-нибудь цеплялся! Плюс навязчивая фобия, что коса может оторваться. Очень дорогой аксессуар, между прочим: со слов Костика – мне с моей Ленинской стипендией за все четыре курса не рассчитаться.
Минут через тридцать своего существования в женском обличье я вдруг уличил себя в приобретении новых, абсолютно неожиданных для себя навыков: дабы не оторвалась коса, смотрю теперь по сторонам, не двигая головой вообще – одними глазами, до предела загоняя зрачки в углы собственных глазниц.
«Кошу лиловым глазом», словно конь в яблоках.
Больно, блин!
И голову со временем начало ломить с непривычки. Хотя, с точки зрения разведчика, зафиксированный в пространстве череп – очень полезный навык: должно здорово дезориентировать потенциального противника. Наверное. В конце концов, из-за всех этих шпионских упражнений глаза так сильно устали, что я придумал для бокового обзора поворачиваться всем телом, словно замурованный в шейном корсете пострадавший терпила. Мелькнуло что-то сбоку – разворачиваю корпус в нужную сторону, максимально демонстрируя непринужденность в движениях. Можно еще ногу на ногу закинуть самым естественным образом. Девочка я или нет? Просканировал нужный сектор, вздохнул печально и пошел накручивать организм в противоположную сторону, словно корабельное орудие главного калибра.
Напомню: естественно и непринужденно.
Насколько это получалось – одному Аниськину было известно. Тому самому, который как увидел меня в новом обличье, так иного цвета, как пунцово-красный, своим лицом больше и не демонстрировал: все пыхтел и тужился, тщетно пытаясь сдержать в себе радостные впечатления от того, что сотворил со мной весельчак Костик.
Самое шокирующее, на мой взгляд, – это размер груди.
Бесполезно было объяснять этому маньяку, что в моем юном возрасте некоторые девочки вообще могут не выделяться вторичными половыми признаками – не отросли еще. Так нет же – всандалил мне аж третий размер. Третий! Это при моей-то хрупкой архитектуре. Мало того – на резиновом муляже, изображающем женскую грудь омерзительно зеленого цвета (принцесса Фиона, блин), оказались противоестественно крупные соски, которые, на мой взгляд, находились не совсем в тех местах, что назначила им мать-природа. И эти кошмарные пупырыши серьезно выпирали наружу под тоненькой водолазкой небесно-голубого цвета! Так, что только ленивый не оборачивался на лавочку, где я сидел. Представляете, кем я себя чувствовал? С возбужденной по неизвестно какому поводу огромной грудью?
Сволочь Костик!
Так, говорит, ваш вензелечек виднее будет.
Ага. Если только сверху! С высоты птичьего полета. Потому как в пространстве он располагался почти горизонтально.
Моя родная грудь сильно потела под искусственным органом, неэргономичные застежки которого болезненно впивались в спину при малейшей попытке облокотиться на спинку лавочки. Костик, неожиданно оказавшийся достаточно сильным чувачком, так энергично затянул ремни, что сейчас мне даже дышалось с трудом. Преодолевая эти чертовы путы, приходилось судорожно и с усилием заглатывать воздух, отчего моя привнесенная резиновая сексуальность эротически подрагивала под водолазкой, привлекая дополнительное внимание случайных прохожих.
Среди которых, между прочим, должен бродить сам Трафарет.
А я в таком виде!
О! Про макияж еще не упомянул.
Я, конечно, не привереда, но… разве молодые девочки красят губы в морковный цвет? С вызывающе оранжевым отливом? Такой неповторимый оттенок я, бывало, встречал на почте – в день выплаты пенсий и пособий. Он словно угрожающий окрас на теле безобидных на самом деле травоядных животных. И в почтовых условиях звучит так: «Без очереди не влезай!» Или: «А вас здесь вообще не стояло!»
А какую пенсию охраняю сейчас я своим агрессивным окрасом? И от каких старушек?
Гад Костик!
А глаза!
Пару раз болезненно заехав мне кистью по роговице, Костик выкрасил мне веки в три цвета: синий, зеленый и фиолетовый. Зачем? Это я уже как художник художника его спрашиваю: «Зачем три?! Киса, вы вообще рисовать умеете? К чему этот дикий и непонятный триколор, не совпадающий ни с одним флагом на планете Земля?»
И возился он с моими глазами минут сорок!
Когда повернул меня к зеркалу, рассчитывая, видимо, услышать от клиента вопли восторга, я, скажу честно, первую секунду даже восхитился. Был просто покорен и сначала даже чуток онемел: в жизни не видел ничего более безобразного, восхитительно мерзкого и грандиозно отвратительного! И это – лучший ментовский гример? Да-да, Аниськин – именно «ментовский»! Ни граммулькой меньше.
И таки вопли мои он все же услышал!
Обретя через секунду дар речи, я стал так громко орать, что Костик все же вынужден был какой-то вонючей ваткой убрать излишнюю насыщенность из красок своего якобы шедевра – размазал, короче, всю гуашь по моим налитым кровью глазницам и отвалился довольный собой. На контрасте впечатлений результат мне даже показался приемлемым. И напрасно! Сейчас, заглядывая иногда в зеркальце, как настоящая леди, я тихо ужасался сам себе и молил Бога о скорых сумерках.
До шести еще полчаса страдать!
На фоне всех моих мучений с косой, грудью и макияжем мелкие неприятности, связанные с одеждой, уже даже и не причиняли мне особых неудобств. Так… безобидная молодежная безвкусица. Унисекс – он и в Африке унисекс: пухлые красные сапожки, тертые индийские джинсы, дутая короткая курточка тоже красного цвета и… петушок – куда же без него? Голубой, в тон водолазки. Костик – ведь он известный эстет! Слава богу, обошлось без шарфика – он грудь якобы скрывал. И буквы на ней.
Ага! Такую сисю скроешь…
Вон еще один ценитель пошел – чуть шею себе не свернул. Эх, если бы не коса – гордо бы отвернулся от похабника, задрав высокомерно подбородок. А так пришлось разворачиваться, словно противотанковая самоходка, всей кормой.
– Девушка, можно с вами познакомиться?
Приплыли.
Звук сзади и слева. Блин! Только развернулся. Что ж… включаем реверс поворотного механизма.
– Я просто… шею продул… ла. Простудила шею…
Я, конечно, тренировался уже разговаривать фальцетом, и знаю, что получается не очень, но то, что вышло сейчас, – это полный провал!
– О! Понимаю. Я присяду?
Прокатило? Этот тип что, туговат на ухо?
– Да садись! Не куплено.
Где я нахватался такой вульгарности?
Неужели… все же бытие определяет сознание? Что ж, похабная внешность снаружи и должна предполагать наличие маргинальной культуры внутри.
Я покосился влево.
Ого! А мужчинка-то в противовес мне – далеко не маргинал. Средних лет, среднего телосложения, с невыразительным и незапоминающимся лицом, но… прикинут как денди лондонский: стильный темно-синий плащ, серый костюм-двойка под ним, дорогая фетровая шляпа, очки в золотой оправе, брючки тоже не из дешевых и… лакированные туфли.
А туфли эти мы уже когда-то видели. Не так ли?
Я уже закончил свой естественный разворот и с интересом разглядывал любителя молоденьких гражданок с третьим размером и выпирающими сосками.
Эх! Тот, кто был с Пестрым, – чуть ниже ростом. Впрочем, я могу и ошибаться. Возможно, это и есть Трафарет собственной персоной. Ведь по наводке самбиста он должен самолично проверить неофита!
А я и есть неофит… ка.
– Меня зовут Викентий Павлович. А вас, милое создание?
Милое? Он что, не видит, что я – страшный? Страшная…
А как меня на самом деле зовут? Разведчики хреновы! Все продумали, кроме основного…
– Лю-у… ся. Людмила, – жеманно пропищал я. – Кандилаки.
Упс! А это у меня откуда выскочило? Телик в будущем пересмотрел? Да уж… пути извилин неисповедимы. Особенно когда по ним гоняют сразу два водителя…
– Какая необычная фамилия! Вы гречанка или грузинка?
– Греч-ка… то есть… мм… ой, вы меня засмущали. Я… каракачанка. Да. Чистокровная. В третьем колене.
Это уже становится интересным.
Какие «колени», что я несу? И куда меня самого несет? Каракачанка! Где я это слышал вообще? И… он что, мне на грудь пялится?
Я непроизвольно запахнул курточку и гневно повел подбородком, чуть не оторвав себе косу. Как я сейчас понимаю наших бедных девчонок!
– Никогда не слышал о таком народе! Расскажете?
– Я тебе шо, википедия? – вырвалось у меня непроизвольно. – Вы… сам-то, немец, наверное? Вон, очки как… у фрица киношного!
Полное перевоплощение!
Мне аж жутковато стало от самого себя. Какой артист погибает!
– Я по́лак, – усмехнулся мужчина. – Ес тем пола́кием в пшебра́ню. Че слущаувещ о таким наро́дзе?[2]
– «Три танкиста и собака», – компетентно заявил я, услышав одиозное «пше». – Янек, Густлик и Томек. Я помню!
Дядька весело хрюкнул.
Заметно, что его страшно веселило общение с русской каракачанкой.
– Чтеры! «Четыре танкиста». Был еще Гжесь, грузин-водитель. А «три» – это в «лодке»! «Не считая собаки». Джером Кей Джером! Джей, Гаррис и Джордж.
– Тоже по́лаки? – продолжал я уверенно ломать дурочку, взмахивая время от времени грудным протезом для коммуникабельности. – Пола́кием? Пше…
– Ох, Матка Боска! – У поляка аж дыхание перехватило. Надеюсь, что только от интеллектуального общения с умной советской девушкой. – Очевисче не! Конечно же не поля́ки. Британцы. Англичане.
– Знаю! Ландн ив зе кэпитал оф грейт британ, – тут же выдал я священную фразу всех времен и народов. И добавил в качестве бонуса: – Летс май пипл гоу!
– О! Ду ю спик инглиш?
– Дую-дую… помаленьку. А ты?
– Йа теж… дую.
Поляка, похоже, скоро кондратий обнимет. Что-то его потряхивает.
– Так принес бы пивка, что ли. Что мы с тобой на сухую… спикаем? А? Викентий?
– Пани лю́би пиво? И цо ештчэ пани лю́би?