Он снова посмотрел на календарь, теперь уже с сомнением.
«Нет, что-то тут не так. Какая-то ошибка. Да, Саша, заработался. Но зато уж теперь…»
Зазвонил телефон. Звонили из Генеральной прокуратуры. Начальник управления по расследованию особо важных дел.
– Привет, как дела? – Слушай, у меня к тебе вопрос, – обрадовался Турецкий, – какой на дворе год, месяц и число?
– Это ты, Турецкий? – не поверил своим ушам начальник.
– Да я, я…
– Ага, называется, закрутился, – хихикнул начальник. – На дворе второе декабря 1997 года.
– Иди ты…
– Точно.
Турецкий сорвал со стены календарь и засунул под диван. «Надо новый купить. Теперь буду каждый день отмечать».
– Так ты на меня не в обиде? – спросил начальник.
– В обиде? Нет.
– Ну и хорошо, мы оба погорячились.
«Да, совсем расслабился. Переспал, что ли. Как же я мог забыть? Это же не год и не месяц, в конце концов…»
– Я не погорячился, – сказал Турецкий.
– Ну хорошо, я погорячился. Но сегодня остыл. Подумал-подумал: что нам делить? И порвал твое заявление.
Вчера случился у них идеологический спор. Турецкий сорвался, кричал, стучал кулаком, на себя был не похож. Ну – накипело. Ни одно дело, которое Турецкий раскручивал в последнее время, так и не было доведено до конца. Как только добирался он до настоящих заказчиков, до мозговых центров, до шишек, ему тут же командовали – стоп! Не время. Погодим. Вот он и взорвался, бросил на стол заявление, а начальник тут же его и подмахнул, даже без двухнедельной отработки, поэтому-то Турецкий и был свободным с сегодняшнего дня.
Настоящую причину своего срыва Турецкий даже себе назвать не хотел. Нет, обиды копились давно. Но Александр Борисович перешагивал через них, не до этого было. В конце концов он делал свое дело, а уж дальше… Что ж, противно, что акулы и киты уходили, а оставались пескари, но это на совести тех, кто наверху. Хотя и с себя ответственности он не снимал. Но было столько других горячих злободневных дел, что только поспевай. И за этой суетой и напряженкой глохло недовольство, притуплялось, отступало. Но вот последняя капля – и все. Сорвался.
И теперь некого было винить. Он сам упустил преступника. Не он его разоблачил, не он довел дело до суда. Не успел. Преступник покончил с собой. И в этом промахе Турецкий считал виноватым только себя.
Это и была настоящая причина срыва. Александр, решил, что потерял чутье, смекалку, волю, интуицию, перестал быть профессионалом.
– Нет, – сказал он снова. – Я больше не могу
– Саша, я тебе клянусь. Мы не оставим ни одного твоего дела нерасследованным, – серьезно сказал начальник. – Я сам прослежу. Я сам буду ходить по кабинетам.
– Не в этом дело, – вдруг перебил Турецкий. – Дело во мне.
– Ты из-за чина обиделся?
Турецкий промолчал. Действительно, он должен был получить звание госсоветника юстиции третьего класса, по-армейски генерал-майора. Но указ не подписали наверняка и потому, что последнее дело он…
«Да, чего уж там, я провалил его. А значит, так мне и надо».
– Нет, повторяю, дело во мне. Понимаешь, во мне самом.
– Как это? – опешил начальник. – Я кураж потерял, знаешь, что это такое?
– Ты из-за этого самоубийцы?
– Да. Я должен был догадаться, я должен был успеть… А я не успел.
– Да это глупо, Саша. Сколько раз такое бывало… И подожди, надо же Меркулова дождаться. Вот вернется из Парижа, сядем втроем, все обсудим…
– Нет, больше не могу. Прости, что вчера на тебя кричал. Но я больше не могу работать в прокуратуре.
Начальник управления еще что-то говорил, утешал и стыдил, уговаривал и грозил, но Турецкий только повторял свое «нет».
А когда положил трубку, почувствовал вдруг жуткую пустоту. Впереди – целый день. Неделя, месяц. Может быть, год. Да он с ума сойдет от безделья, если раньше не помрет с голоду…
Глава втораяТИШИНА
Вода неподвижна.
Она будто задержалась на одном месте, застыла до весны, словно боясь спугнуть тишину и покой, царящие только здесь и сейчас.
Может быть, где-то в эту минуту катастрофы, пожары, войны… Но это в другом мире.
– Господи, хорошо-то как!
Это было похоже на счастье. Что-то мелькает похожее в воспоминаниях…
Глаза мамы на утреннике в детском саду, когда Андрюшка читал стихотворение про зайчика…
Первое прикосновение холодного носа щенка, его, Андрюшкиного, собственного, для него купленного…
Поцелуй девчонки, о котором Андрей мечтал не один месяц…
Первая улыбка, подаренная ему ночью из детской кроватки его ребенком…
Замершее дыхание во время первого парашютного прыжка…
Слова хирургической сестры: «Пульс есть!»
– Господи, как хорошо, – подумал Андрей Чесноков.
Господи, как плохо…
Он, капитан армейского спецназа, парень с крепкими руками, ясной головой, трудолюбивый и честный, сидит на берегу речушки. И не просто сидит, а ловит рыбку в проруби.
– М-да… – выдохнул Андрей и не узнал своего голоса.
После отъезда жены с дочкой он, и прежде мало разговорчивый, как бы онемел. На приветствия деревенских отвечал слабым кивком, отводя глаза в сторону.
Он как будто посмотрел на себя со стороны– серое, заросшее, дурно пахнущее существо. Онемел, обесчувствел, даже мороза не ощущает.
Андрей саданул кулаком по ноге, чтобы убедиться, может ли он испытывать боль и вообще остались ли у него хоть какие-то чувства.
Чувства были: обида и досада на самого себя.
А что, собственно, произошло?
Да, была грандиозная идея – создать рай в отдельно взятой деревне.
Рай под За-рай-ском.
И ведь поначалу все получалось: уговорил жену бросить город, получил разрешение районного начальства. И самое главное – деревенские поверили ему, что не за горами «молочные реки с кисельными берегами». Не просто поверили, а приносили свои малые крестьянские сбережения. Андрей брал эти крохи, хотя его собственных денег, полученных за последнее дело, хватило бы на то чтобы прокормить несколько таких деревушек, да и не один год. Он брал деньги не от жадности – это чувство у него было атрофировано. Был расчет. Расчет на человеческую заинтересованность – все хозяева. А он, Андрей, не денежный авторитет, а их лидер… А уж когда на берегу Чесни встала аккуратно вырубленная, освященная приехавшим из города священником часовня – все старушки деревни стали называть его сынком.
Да, идея была хорошая, только Андрей не учел: его рай земной – это малюсенький островок среди океана злобы, насилия и беспредела.
Он-то хотел все по-доброму, законно, честно. Поэтому искренне удивился, когда к нему в дом ввалились здоровые бритые «мальчуганы» с дебильными физиономиями и сообщили, что если он, Андрей Чесноков, хочет спокойно трудиться, то должен отстегивать «бабки» какому-то Марату.
Чесноков послал их подальше…
А когда однажды ночью берег реки осветился всполохами пожара, он не пытался вместе со всеми спасти часовенку, а, не дожидаясь утра, поехал «расплачиваться»…
Марата он не нашел, но «мальчуганы», что к нему наведывались, получили по «полной программе». Сначала он у них спросил: ребята, а часовня-то при чем? Вы же верующие, вон у каждого золотой крестик на цепи. Они даже не смутились, даже не наморщили хоть на секунду свои узкие лбы. Они нагло улыбались.
И тогда Андрей бил их долго и со смаком.
После этого ждал налета. Но налета не было. Видно, «мальчуганы» были мелкими сошками и никто за них не обиделся.
Но это были только цветочки.
Вскоре у Андрея Чеснокова и брать было уже нечего. Все деньги, собранные на «мечту» – строительство мясомолочного комбинатика по американской технологии: специально везли проект из Калифорнии, – тоже «сгорели», только уже вместе с банком «Стройпромторгдоргоринвест», в котором хранились.
И за это морду бить было некому.
Андрей ездил в город, ходил по инстанциям – пытался вернуть хоть что-нибудь. Пусто.
Тогда продал машину и вообще все, что можно было продать…
Люди захаживали к Андрею, кто с вопросом, кто с обидой, кто с утешением, кто с самогоночкой… Сколько мог, он им вернул. И тогда они стали проходить мимо его дома.
Чесноков начал попивать, замкнулся, осунулся.
– Андрей, это не может больше так продолжаться! Давай уедем! Дочке скоро в школу идти. Устроимся на работу, – просила жена.
– Я не могу бежать отсюда. Я не имею права.
– А чем ты можешь им помочь? Ты им не нужен… И вообще, что ты будешь здесь делать?
– Буду жить, как они.
Жена с дочерью уехали…
Андрей резко встал на ноги и дернул удочку. Леска примерзла, пришлось разбивать ледок.
Слух Андрея уловил вдруг знакомый звук. Звук, который он никак не ожидал услышать здесь. А через минуту нашел в небе приближающийся армейский вертолет.
– Вот, блин, разлетался! – подумал Чесноков. – Рыбу пугает.
И как бы в подтверждение его мыслей вертолет сделал боевой разворот надо льдом речушки и завис прямо над ним. Обдал его знакомым запахом отработанной соляры, снежной пылью и, отлетев чуть в сторону, опустился на землю.
Лопасти вертолета еще двигались, когда открылся люк и на снег спрыгнули громилы в камуфляжной форме.
– Вы, летуны! Делать больше не хрен? Всю рыбу распугали! – зло глядя на «камуфляжей», проговорил Чесноков.
«Камуфляжи» не ответили.
«Больно круто для Маратика вертолетные прогулки к моей персоне, – подумал Андрей. – Да и зачем я теперь этому самому Маратику? Пустой я!..»
Вперед шагнул один из них, голубоглазый, и, не отрывая глаз от глаз Чеснокова, расстегнул ширинку и начал мочиться в сторону Андрея.
– Ах ты, щенок! – И Андрей пошел на хама.
Но голубоглазый оказался далеко не «щенком».
Отведя в сторону прямой удар Андрея, он неуловимым и точно выверенным движением приложил свой жесткий кулак в середину лба Чеснокова, да с такой силой, что Андрей оказался сидящим на земле.
Как ни странно, но этот удар не «отключил» его. Наоборот, Андрей почувствовал: злоба и ярость куда-то пропали и на их месте появились ясность и холодный расчет. Ожившее вдруг тело сработало раньше мозга – захват ноги, рывок на себя, резкий подъем, и вот уже они поменялись местами. Андрей стоял и видел перед собой сидящего на заднице голубоглазого громилу.