– Да все известно! Кончат нас по одному.
– Значит, другого выхода нет – будем прорываться, – сказал Александр упрямо.
– Куда прорываться?! В могилу?
Нет, они боялись не смерти. Они боялись позорной, бесславной смерти.
– Да помолчи ты, баба! – закричал Веня. – Саш, давай говори – что придумал?
– Когда за следующим придут, надо драку затеять, – медленно заворочал языком Турецкий. – Они нас разнимать полезут, в каюту войдут – ну а дальше мне учить не надо. Дальше – дело техники.
Таким или почти таким образом они уже уходили от американцев. И именно с этого корабля. Повторяться было не в привычке Турецкого, но сейчас, как назло, ничего более остроумного в голову не приходило, вообще как бы наступило полное отупение и безразличие…
– А что, пожалуй, это шанс. – Сотников злорадно потер руки. – Сделаем мы их без труда. Потом выбираемся на палубу, а там… – Дальше мысль его не пошла, и он остановился.
– А там действуем по обстоятельствам.
– Все вы верно рассчитали. Кроме одного, – мрачно проговорил, глядя в потолок, Митяй. – А ну как матросики эти в каюту не войдут?.. Останутся на пороге стоять и смотреть, как русские вальки друг дружку метелят. Будут смотреть в ржать над нашим образцово-показательным боем. Или еще того хуже, шмальнут для острастки. И хорошо, если в воздух… Им все равно нас кончать… Или вы такой поворот не просчитывали? А зря. Это риск.
– А без риска не получится, Дима, – сказал Турецкий, стараясь говорить убедительно. – Нам уже терять нечего. И мы будем рисковать. Рисковать на всю катушку!.. Он снова не успел договорить.
Вдруг повторилось все в точности: шаги, звук открываемой двери, штатский на пороге, два матроса. Штатский посторонился и… пропустил в каюту Васю.
Дверь закрылась.
Ребята смотрели на Гладия, словно никогда его раньше не видели. Тот и сам был в полной растерянности.
Вот теперь уже слез никто не скрывал. Василия обнимали, как космонавта, хлопали по плечам бестолково, то ли смеялись, то ли плакали. Гладий и сам растрогался. Он даже стал успокаивать ребят. Нервы, конечно, сдавали у всех. А может быть, после стольких дней вырвалось из них наружу их настоящее нутро – добрых и великодушных людей. Это жизнь заставляла их быть жесткими. Но все естество их тянулось к нормальному – смеху, слезам, задушевным разговорам, дружбе, любви, вере и надежде.
– Ну что? – спросил Александр, когда все утихомирились.
– Ничего! – пожал плечами Вася.
– Как так – ничего? – не понял Митяй.
– Я ж говорю – ничего. Я сам обалдел. Привел меня этот мужик в каюту. Ну, один у входа остался, второй за дверью. Штатский этот за стол сел, виски себе налил, лед положил и пил все время. Вот и все.
– Что, и ничего у тебя не спросил?
– Ничего! Я ж говорю – молчал всю дорогу. -
– Во, блин, – обалдело проговорил Козлов, – психическая атака какая-то.
– Слушай, Вась, а ты нам все рассказал? Ничего не скрыл? – Веня заглядывал Василию в глаза.
– Да я тебе за эти слова знаешь що сделаю?.. – подскочил к нему Гладий. Добродушие моментально сменилось на гнев. – Ты за кого меня имеешь? За капитана Немого?!
– Сядь, Василий. Сядь! А ты, Вениамин, думай иногда. Ладно? – Турецкий оттащил Василия от Сотникова. – Скажи, а долго тебя вели до этой каюты?
– Не долго. Шагов сорок прямо, потом налево, еще шагов десять мимо трапа…
– Трап куда ведет?
– Наверх. Так вот, налево шагов десять – и вот она, каюта. Она как бы в тупике.
Все посмотрели на Александра.
– Какой-то детский сад. Прощупывают, что ли, кто из нас слабину даст? – Турецкий прикусил губу. – Ну ладно. Мы им подыграем. Я думаю, сейчас кого-то из нас опять поведут. Надо держаться спокойно. Он молчит, и я молчу. А вот когда третьего поведут…
Раздались приближающиеся шаги.
Дверь открылась. Штатский опять осмотрел всех, улыбнулся, ни слова не говоря, указал пальцем на Турецкого и с шутовским поклоном пригласил его на выход.
Турецкий молча, заложив руки за спину, поднялся и вышел из каюты.
– Ну че? – горячечно зашептал Митяй, когда шаги стихли. – Когда командира приведут, начинаем?
– Погоди, он, кажется, что-то другое придумал, – сказал Сотников.
– Да что он там придумал?!
– Он же сказал – «а вот третьего»…
– И что – третьего?!
– Слушай, достал, честное слово!
– Это ты меня достал!
– Что-что? Ты что-то вякнул, артист?..
Они уже готовы были перессориться, и драка бы получилась у них натуральная, но в этот момент дверь снова раскрылась, и матросы сбросили Турецкого на едва успевшего подставить руки Василия. Александр был без сознания. На голове у него была огромная шишка. Из небольшого пореза на шишке сочилась кровь. Голова и рубашка Александра были залиты жидкостью с сивушным запахом деревенского самогона.
Через несколько минут Турецкий, которого ребята положили на койку, пришел в себя.
– Вот черт! – проговорил он, осторожно трогая шишку одним пальцем. – Ловко он меня.
– Да что случилось-то?
– И главное неожиданно, – перекошенным ртом проговорил Турецкий.
– Били? – прошептал Сотников.
– Сам виноват – расслабился, думал, ни о чем спрашивать не будут. А этот мужик мне вдруг говорит: «Виски хотите?» Я ему: «Хочу», а сам думаю, началось, способ известный – задушевная беседа.
Он действительно берет бутылку, стакан. Подошел и прямо как-то не размахиваясь хлоп мне по лбу. – Турецкий поморщился. – Профессионал.
– Блин, этих америкашек не поймешь, – зло проговорил Митяй.
– А я ему даже благодарен,– сказал вдруг Александр.– В голове прояснилось. Надо их в каюту заставить зайти без драки, а то они могут подмогу позвать. И поэтому действуем так: тот которого сейчас вызовут, должен истерику закатить вроде струхнул. В это они поверят. Они же меня долбанули специально, чтобы запугать нас. Штатский этот пошлет охрану вытащить «труса». Нас четверо. Я беру штатского, Василий и Дима ближних к ним матросов, Вениамин на подхвате. Вырубаем – и на палубу.
– А потом? – спросил Сотников.
– Ты забыл, на чем мы сюда приехали?
– Вертолет?! – не поверил своим ушам Сотников.
– Точно.
– А если его нет?
– Не один же у них вертолет.
– Да хватит тебе, Митяй, «если, если»,– перебил Веня. – Откуда мы знаем, что там будет.
– Сейчас бы сюда Кирюху, он бы нас развеселил, – сказал Гладий.
О Кирюхе в последние суетливые и опасные сутки как-то подзабыли, а сейчас вспомнили.
– Может, он до сих пор здесь? – сказал Митяй.
– Не-а, – покачал головой Веня. – Он уже где-нибудь в Штатах. Станут они на военном корабле держать русского разведчика…
Веня ошибался. Кирюха был здесь. И от ребят его отделяло не так уж много – метров десять переборок и коридоров.
Нога после перевязки болела меньше. Рана просто тупо ныла. Кирюха понимал, что при желании он снова может встать и двигаться. С напряжением, превозмогая боль, но двигаться.
«Надо же, опять в ту же ногу попали! Ну ничего, я живучий. Хорошо хоть, слабо задели. Выживу и все равно уйду. А они пусть думают, что мне очень больно, что я не могу ногой даже пошевелить, что я слабак, что я сдался!.. Я им еще покажу! Лечить они меня вздумали. Ну лечите, лечите, на свою головушку! Потом, дай Бог, и на моей улице будет праздник. Вот тогда я вас полечу. Я вам, сукам, клизму вставлю и канкан плясать заставлю!»
Русскоговорящий афроамериканец-охранник встрепенулся.
Кирилл напряг слух. Шаги за дверью. Двое.
Кто-то вошел в каюту. Барковский медленно, незаметно приоткрыл веки и чуть не вскочил от радости со своей кровати: перед ним стоял Игорь Степанович Немой. В следующую секунду Кирилл взял себя в руки, продолжая лежать неподвижно, так как за спиной у капитана стоял человек, уже несколько раз заходивший в каюту, когда он лежал «без памяти». Этот человек просто заходил, долго смотрел на лежащего Барковского и ни слова не говоря уходил, закрыв за собой дверь.
«Как мне себя вести? Узнавать ли мне Немого? Что он здесь делает? А где ребята? Что мне говорить? Хоть бы какой знак подал, что ли! – Лихорадочно думал про себя Кирюха, лежащий трупом под простыней. – Ну скажи ты что-нибудь, Игорь Степаныч, скажи, дорогой!»
И капитан Немой сказал:
– Кирюша, дорогой, хватит ваньку валять! Это ты наших американских друзей можешь обдурить, а меня не стоит! Ты же здоров. Ты даже танцевать можешь или, лучше, маршировать! – И обратился к молчаливому: – Вы не думайте, сэр, что он спит. Я его знаю! Он злится, дурачок, что проиграл.
– А мошет, он и прайфда бес памьять? – Наконец-то услышал Кирилл голос с акцентом, принадлежащий «молчаливому».
– Может, и так! Сэр, а давайте-ка мы к нему попозже зайдем. И уж если он и тогда «спать» будет, у меня сотни способов его разбудить! Ну как, о'кей?
– О'кей!
– Спи, скоро я за тобой приду и буду твою ножку гладить!
И они вышли из каюты.
«Ах какой же сукой ты оказался, товарищ капитан! – Кирилл хотел вскочить и броситься вслед за Немым, но понял, что опоздал. – Ну ничего, обещал прийти, приходи! Больше ты отсюда не выйдешь! Я тебя и с больной ногой насмерть уделаю, только бы до горла твоего поганого добраться! Гладить он меня собрался… – Кирюха вдруг словно прозрел. – Гладить?.. Что за глупости? Чего он так разнежничался? Гладить… Мама родная, Гладки! Стоп, стоп! Как он говорил – «маршировать»! Ну, конечно, турецкий марш! «Сотни способов» – это про Веньку Сотникова. Мама родная. Да Немой мне тут целое послание выложил, а я на него злюсь. Это выходит – ребята тоже здесь? Это выходит – они рядом?! Это что же такое выходит?!»
– Слышь, Петя, – обернулся он к афроамериканцу. – Помоги мне встать, пройтись хочу. Залежался… Питер самодовольно улыбнулся.
– Ну ладно тебе лыбиться. Ну раскололи вы меня, раскололи!
План Турецкого сразу развалился, как карточный домик…
Венька, на которого указал пальцем штатский, сыграл испуг по системе Станиславского – схватился за койку и трясся в истерике, повторяя: «Не меня, только не меня! Кого-нибудь другого! Я боюсь!»