Как-то в летнюю ночь юноша стянул из дедушкиного корыта один кусок. Попроси его кто-нибудь вернуть украденное, он тут же послушался бы. Но, уходя из дома к повстанцам, он никого об этом не предупредил. У него не хватило духу попрощаться с родными.
По признанию молодого качина, янтарь, который лежит на ладони у Платона, — его любимый. В нем сохранился маленький геккончик — возможно, новорожденный. Это единственное создание, принадлежащее нашему миру в той же степени, что и древнему. Благодаря ему прошлое становится знакомым и привычным, как беленые стены, по которым гекконы так часто ползают. Отчего-то поэтому кажется сносным и то, что сулит нам будущее.
Сейчас идет борьба за Бирму — страну, богатую всеми драгоценными камнями и металлами, какие только есть на свете. Янтарем, изумрудами, нефритом, жемчугом, золотом, платиной, даже самыми большими в мире сапфирами и рубинами.
“Нас заставляет биться не человеческая природа, а природа вообще, — замечает молодой качин, разглядывая свой сувенир. — Это битва за ресурсы”. Его армия контролирует жадеитовые копи и контрабанду наркотиков через северную границу. Если они потеряют копи, то проиграют войну.
Для Платона все это лишь оправдания — коммунизм, этнические интересы, демократия, даже ресурсы. А оправдания меняются вместе с временами. Студентом он боролся за коммунизм. Простым заключенным — за демократию. У повстанцев нет другого способа получить поддержку от индийского правительства. Возможно, в скором будущем он тоже станет бороться за контроль над торговлей наркотиками в Золотом треугольнике[35]. Для него достоинства ценных ископаемых — однородность имперского жадеита, пластичность золота, твердость алмазов и яркая голубиная кровь, придающая окраску рубинам, — имеют скорее метафорический характер[36]. Камни обретают свою прочность и красоту путем жестокого насилия. Подобно рубцам на его теле, дыркам вместо выбитых зубов и внутренним кровоизлияниям, драгоценные камни — тоже свидетельства трансформаций в недрах. Вытолкнутые на поверхность из разломов далеко внизу, разве это не шрамы и сгустки крови из глубочайших земных ран?
В течение пяти месяцев совместной операции Платон все свободное время играет с янтарем. Если его потереть, запах переносит сознание в другие края и жизни. Иногда Платону мерещится, что он проводит целый век за украшением алтарей цветами и благовониями, поддерживая силы только милостыней и медитациями. Часто этот немного хмельной аромат вызывает у него в памяти ее — ту, что насвистывала. Однажды она садится бок о бок с ним. Туда, где и должна быть.
Сначала янтарь кажется темно-красным. Но если поднять его к солнцу, в нем расцветают оттенки утреннего солнца и коричневые прожилки. Он насыщен пузырьками. Местами его пронизывают трещинки, тончайшие, как паутина. На фоне ясного неба геккончик внутри виден четко и во всех подробностях. Платон представляет себе, что зверек находится в спячке. Голова его и особенно глаза непропорционально велики по сравнению с туловищем. Веки словно бы никогда не открывались. Напрягая зрение, Платон может разглядеть ротик малыша. Вряд ли ему удалось бы оскалить зубы — для этого он слишком крошечный. Его хвостик размером с человеческую ресницу.
Наверное, смола пролилась на геккончика буквально через считаные секунды после того, как он вылупился из яйца. Поэтому он и не боролся за жизнь. У него не было ни единого шанса открыть глаза или рот. Не успевшему ничего увидеть, услышать, почуять и ощутить на вкус, не имеющему никаких воспоминаний, за которые он мог бы уцепиться, этому геккону достались самые блаженные жизнь и смерть, возможные на этой земле.
Каким был мир, гадает Платон, когда родилась эта ящерка? Он читал, что люди появились на нашей планете сравнительно недавно. Значит ли это, что в пору рождения этого малютки ею правили ящеры? Не суждено ли ему было сделаться их царем-философом? Каким станет мир, когда царь-философ наконец откроет глаза, готовый взять на себя бремя правления первобытным будущим?
Изредка, преодолевая высокую вершину или узкий перевал, блуждая среди древних деревьев или застыв на месте, Платон вдруг оказывается в сердцевине нежданного тумана. Плененный облаком в горах или окруженный рябью в долине, как будто весь лес внезапно стал текучим, Платон невольно начинает дрожать. Содрогается все его существо, но виной тому не случайное облако. Платон погружается в грезы. И грезит не только он — вечно грезит весь этот край, где он живет.
Ослепленному сиянием, ему остается только слушать. Он слышит лай, крики и кудахтанье. Ловит мягкую грузную поступь, легкие прикосновения к своей коже. Он парализован чувствами тех, что движутся вокруг него. Он воссоздает их в цвете, в форме и в жизни. Летающие рептилии, медлительные птицы, ходячие растения и черви размером с питона, клыкастые хищники и огромные млекопитающие, которые бредут по мелководью, пытаясь плыть. Точно тростник, он колышется в разбегающихся от них волнах, наслаждаясь их высоким посвистом — любовными песнями, сложенными для него и только для него.
В этих голосах и ощущениях таится предвестие грядущего. Стимулом всей эволюции служит первобытный инстинкт. Тот, что заставил нас отправиться в путешествие по неведомым областям тягот и стремлений, дабы нечаянно обрести по дороге благодать смертности. Этот инстинкт ведет всех нас к первобытному озеру — туда, где можно дрейфовать простейшими одноклеточными в ожидании прекращения самой жизни.
Возможно, к таким прозрениям Платона подталкивают обстоятельства его собственного появления на свет. А может быть, эти истины и привели к тем обстоятельствам.
Он часто ходит курить опиум к своему приятелю-мишми[37], который выращивает мак в укромном уголке долины. Друзья сидят у очага в молчании, вдыхая пары опиума. Стены хижины украшает собранная за много лет коллекция черепов животных — обитателей здешних джунглей. Платон может опознать каждого из них: дикий гаур, леопард, белка-летяга, цивета. Есть среди них и черепа исчезнувших. Кабарга, тигр и носорог в этих краях истреблены браконьерами полностью. Когда-нибудь все они вернутся.
В тюрьме Платона пытали током дважды в день, пока он не потерял счет этим дням. Ему закрывали лицо и затыкали рот окровавленным полотенцем. Для него это была не обычная кровь. Судя по ее вкусу и запаху, она принадлежала им — всем замученным и истребленным.
Смола сочилась из древесной коры в своем собственном темпе, безразличная к скорости перемен вокруг. Чем быстрее менялся ландшафт, тем медленнее — по контрасту — выглядело путешествие смолы к земле. Смола казалась неподвижной, точно камень. Она заключала в плен насекомых, листья, частички земли и пузырьки воздуха — увеличенные останки прошлого в вечно меняющемся настоящем.
Смола нашла себе временную могилу в меловом известняке под слоем почвы. Она пролежала долгие века там, на северной окраине Бирмы — в ту пору острова, окруженного мелкими морями. Постепенно ее, уже в виде янтаря, вытеснило на морское дно. Вода превратила угловатый кусок в полупрозрачное яйцо. Внутри остался только младенец-геккон.
Дремотные течения столкнули янтарь с прибрежного шельфа в океан и повлекли дальше, к общей могиле спор и ракушек, древних истин и новоявленных мертвецов. По соседству с гекконом оказалась ржаво-золотистая спираль престарелого аммонита. Творец своего собственного мира, аммонит блаженно покачивался в водной толще, лелея видения уходящего рая. Ибо Индия уже начала свой путь на север, грозя промежуточному морю гибелью.
Затем произошло столкновение. Янтарь вновь очутился на берегу, в мешанине из сланца, песчаника и известняка. Между призраками суши и моря разгорелась битва. Сначала остров захватило море. Потом суша отвоевала его обратно. Наконец все окраины острова вздыбились горами, заключив янтарь в долину императорского жадеита.
То же самое столкновение породило еще рубины, сапфиры, изумруды и алмазы. Но янтарь превосходил их по возрасту на целую эпоху. Плененный в нем геккончик был очевидцем одного из самых грандиозных событий доисторической поры. События, которое раздробило, перемололо, искрошило и располосовало земной рельеф до полной невообразимости. И суша, и морское ложе расселись трещинами, где кипела своя собственная жизнь. Переносясь с огромных высот на огромные глубины по воле тектонических трансгрессий и регрессий, геккон ни разу не открыл глаз. Янтарь покоился в долине разлома.
Если биологическая эволюция порождена стремлением уцелеть, то движение континентов порождено фантазией, которую не дано постичь ни одной форме жизни.
* * *
Сикайнский разлом не раздвинул землю и не утянул ее вниз. Некоторые говорят, что она преобразовалась, как после долгого медитативного труда.
Вновь угодивший в карцер (на этот раз за то, что ему тайком принесли в тюрьму английский словарь) Платон, подобно геккону в янтаре, с закрытыми глазами ощущает сейсмические волны, из-за которых по рисовым полям бежит рябь. Тьма оживает с истошным подспудным стоном. Земле ломают кости и прижигают плоть, и она, мечась в ужасе, швыряет его от стены к стене.
Часть потолка проседает, отворяя ему путь к побегу. Это его третий срок в карцере. Теперь Платон уже предпочитает компании тишину: он видел, как все его страхи и вера растворились в темноте. А в их отсутствие свобода выглядит неоправданным осложнением.
Эта комната — его раковина. Убежище, созданное из его крови и костей. Землетрясение оставляет его латать трещины и лелеять ушибы.
Мэри частенько заходила в библиотеку Гириджи Прасада якобы ради уборки и перелистывала хозяйский альбом для эскизов, полный попыток оживить Чанду Деви. Все это были только попытки. Если нос выходил правильно, глаза оказывались слишком маленькими. Мэри узнавала силуэт Чанды Деви в профиль, но не ее лицо. У Чанды Деви были необычные волосы. В сезон