Вдвоем они вступают в царство замороженной жизни. Снежные бури хлещут их ледяными простынями. Ночи они проводят в пещерах. Ни один человек не заметит этих пещер — замаскированные, они выглядят как гранитная стена, кромка ледника или начало теснины.
Кочевник всегда первым разжигает костер и растапливает лед, омывает ее руки и ноги, чередуя горячую воду с холодной, спасая их от синей смерти. Как-то вечером, когда он стирает иней с ее волос, она спрашивает: “А на что похоже место, где ты родился?”
Он снимает ожерелье со своей красивой, широкой шеи и надевает на нее.
“Это ожерелье из вещей, которые я собрал ребенком, — говорит он. — Сегодня ночью тебе приснится твой новый дом”.
Ночью, во сне, она оказывается в центре просторной белой равнины, окруженной горными пиками. Она не видит их, но знает, что они существуют. Они выше самых высоких пиков, известных людям. Ибо это горные боги — те, кому поклоняются Эверест, Нандадеви, Канченджанга и другие земные вершины, которые удалось покорить только горстке иностранцев, потративших на это целые миллионы.
Земля под могучим солнцем ослепительно бела. Однако здесь ничего не горит. Багмати чувствует кожей тепло, будто от костра, разведенного ее мужем.
Она делает шаг вперед. Белизна под ее ногой рассыпается в порошок. Это песок, перемешанный с кусочками кораллов, раковин и костей, в точности как ожерелье на ее шее.
Для Тапы Земля плоская. Пусть даже какие-то белые люди полетели на Луну, обернулись по дороге и сообщили всем, будто их родная планета круглая, — что с того?
— Ты сам-то видел хоть одно доказательство того, что Земля шар? — спросил он у Платона двадцать шесть лет назад, когда они сидели под баньяном около Рангунского университета.
— Да. Почему бы еще корабли исчезали за горизонтом?
— Потому что у людей слабое зрение. Нам не так повезло, как совам и леопардам. Иногда в солнечный день ты стоишь в одном конце короткой улицы, а другого не видишь. И не потому что дорога загибается — просто глаза тебя подводят.
— Нет никаких доказательств переселения душ, но ты же в него веришь, правда? — сказал Платон, вспомнив об уязвимом месте всех буддистов.
— Нет, — ответил Тапа. — Если я не буду работать, бог не будет меня кормить. И когда я умру, бог меня не возродит.
— Давным-давно в Европе поклонники бога посадили в тюрьму человека, который сказал, что мир круглый, а в центре Вселенной находится не Земля, а Солнце. Его пытали, пока он не отказался от своих слов. Но ты ни на кого не похож. В бога ты не веришь. И что мир круглый, тоже. А что ты думаешь насчет Солнца?
Тапа, по сути так и оставшийся простодушным деревенским жителем, не понял, что Платон всего лишь подшучивает над ним. И честно задумался — о солнце. Когда идешь по раскаленным пескам тропического острова, можно подумать, что сильнее всего оно вблизи океана. Но свою истинную мощь оно проявляет на больших высотах. Проведи час на снежной вершине — и ты одновременно обгоришь и обморозишься.
— Что насчет солнца? — перебросил он обратно Платону его вопрос, толком даже не поняв его.
— Ты считаешь, что оно в центре Вселенной? — повторил Платон.
— Нет.
— Ты когда-нибудь видел закат, который наполняет тебя чувством покоя и красоты, хотя твоя остальная жизнь далека от этого?
— Пока нет, — ответил Тапа. Солнце, подобно всем другим звездам, лишь обостряло сожаления. Небо, полное сожалений.
— Если ты такого не видел, то для тебя есть надежда, — сказал Платон. — Тебе еще осталось что открывать.
Надежда. Тапе нравилось, как это звучит. В его истории она будет подарком девушке — той, для которой эта история и родилась на свет.
Наутро после своего сна Багмати говорит мужу, что это самое волшебное место из всех, какие она видела. Кажется, будто солнце прямо перед тобой, но оно не обжигает землю.
“А песок? — спрашивает она. — Откуда он взялся?”
И кочевник принимается рассказывать ей историю своей родины.
Когда-то вся суша была океанским дном, скрытым от солнца, скрытым от воздуха. Но вот как-то раз одной песчинке приснился сон. В нем она нежилась на солнце в самом высоком месте земли. Этот единственный сон мельчайшей крупинки изменил лик всей планеты. Песчинка подпрыгнула. Потом еще раз. С каждым прыжком она доставала все выше и выше, и сотворялись разные земли.
В незапамятные времена родина кочевника была океанским ложем. Но теперь вся вода ушла, и она стала пустыней. Теперь это страна белого сияния. Летом кочевник собирает кристаллы соли, драгоценные камешки, кости, раковины, кораллы. Зимой спускается вниз, чтобы продать их. В селянах, как и во всех прочих людях, они будят фантазию. Кочевник любит сочинять о них разные истории для детей, которые ему встречаются.
Для самого кочевника эти предметы — его семья. Подобно ему, они принадлежат безвременному миру. Они не хранят в себе ни воспоминаний, ни желаний, ни огорчений. Все это создается ими. Они — солнца и луны своего собственного существования.
На пути супругов лежит исполинский ледник. Целыми днями они не встречают ничего, кроме льда, снега и метелей. В этом краю замороженной жизни Багмати замерзла бы и сама, если бы не палатки, которые ставит ее супруг, не костры, которые он разжигает внутри, и не тепло его кожи. Взгляд мужа согревает жену, как солнечные лучи. Она питается его молчаливым жаром.
Как-то утром, когда они стоят на гигантской глыбе нефритового льда, он раскрывает ей секрет. Где-то внизу лежит сердце Гималаев — песчинка, спрятанная в ледяной толще у них под ногами. Океаны испугались, что вся земля обратится в сушу. Поэтому нефритовое море взметнулось вверх, чтобы поймать песчинку, и замерзло в то же мгновение.
Держась за мужнину руку, Багмати вглядывается в прозрачную глубь. Сколько там неоднородностей, трещинок и разломов! Она прикладывает ухо к просторной груди ледника. Внутри что-то едва заметно пульсирует. Из льда этот ритм проникает в нее. Забирается в уши, разливается по всему телу, заглушая стук ее собственного сердца. Подобно океану, тело Багмати взрывается биением миллиона сердец морских обитателей.
На ее глазах выступают слезы, когда она вспоминает отцовские слова. Дитя богов, она получила самый драгоценный дар от обычного человека.
— Как они выглядят? — спрашивает Бебо. — Этот миллион морских обитателей?
Оглянись вокруг, хочется сказать Тапе. Они повсюду — вылезают из водосточных труб, мусорных куч и трещин в стенах, цепляются за карнизы и строительные леса, падают с деревьев и плавают в резервуарах, поедают строения изнутри. Слепят тьму своими флуоресцентными цветами. Но он боится. Бебо решит, что он свихнулся, и уйдет, бросив его одного среди этих потрескавшихся стен и затянутых паутиной углов.
— Я не знаю, — отвечает он. — Не знаю, как они выглядят.
— А ты когда-нибудь держал в руках одну песчинку? — спрашивает она, затерявшаяся в круговоротах его истории.
— Она меньше пылинки и скользкая, как вода, — отвечает он. — Никто не держал.
Они проводят остаток ночи в молчании, сидя на полу. Он расчесывает пальцами ее кудрявые волосы, стряхивая осевшие на них за ночь песок и пыль.
— Если песчинка — это сердце, — говорит он перед самым рассветом, — то землетрясение — это сердечные муки?
— Наверное, — откликается она рассеянно, строя на воображаемом пляже песчаные замки вроде тех, какие можно увидеть на открытках. Размышляя о том, как мала песчинка и как, должно быть, велика она сама.
— А оползень? — спрашивает он. Улыбка на его лице сдержанней, но не исчезла совсем.
В единственное окошко заглядывает утреннее солнце, на несколько минут окружая Тапу сияющим нимбом. Бебо разрушает эту священную ауру. Она шепчет что-то ему на ухо, но он чувствует только ее теплое дыхание — слова она от возбуждения проглатывает.
В неподвижном свете утра ленты их смеха свиваются, точно тела, обретая жизнь в объятиях друг друга.
* * *
Пятница, вечер. Бебо подходит к управляющему и говорит, что хочет танцевать. Она велит ему включить душ. Бебо не относится к местным знаменитостям. Она просто статистка, занимающая сцену во время общих танцев. Но танец под душем означает стриптиз. Ну почти. Здешний управляющий покладист: он разрешает танцовщицам оставить на себе белье, если таково их желание.
Перед началом своей любимой песни она поднимается на сцену. Это песня соблазна, посвященная ее любимой звезде — Бебо. В своем воображении она слышит, как хор повторяет ее собственное имя. “Возьми мое сердце, — поет она, — я за этим пришла”.
Сегодня Бебо — королева сцены. Обычно ее движения беспокойны и неуклюжи, но сегодня они замедляются. Она плывет.
Повернувшись к публике спиной, она тесно приникает всем телом к невидимому герою.
— Чего это ты наглоталась? — кричит в зале подружка. — Ты сегодня звезда!
— Ничего! — откликается она. — Я пощусь и молюсь, чтобы найти себе хорошего мужа!
Этим вечером она неотразима, как Бебо на экране. Она богиня, спустившаяся в мир людей.
Воздух заряжен электричеством. Один пьяный стоит у края сцены, кидая в танцовщицу банкноты. Второй, шатаясь, пробирается к другому краю и тоже кладет на него тоненькую пачку, придавив ее зажигалкой. Бебо выходит из-под душа в мокрых насквозь мини-юбке и лифчике, дразня мужчин по обе стороны от себя. Это война. И Бебо сулит освобождение.
Одного намека на расстегивание довольно, чтобы они совсем обезумели. Касаясь пачки банкнот пальцами ног, она снимает юбку и швыряет ее мужчине в лицо. Он в экстазе. Пока она не переходит на другую сторону, кружась, в одном только белье. Ночь дала мужчине с противоположной стороны еще один шанс, и он его не упустит. Вынув кредитную карту, он театрально восклицает на весь бар:
— Двадцать тысяч за твою одежку! Всю, что еще осталась!
Бебо улыбается — полноправная властительница своих подданных, одиноких, отчаявшихся и безобразных мужчин. Она отрабатывала каждое движение перед зеркалом по меньшей мере сотню раз, но до сих пор ей не хватало смелости повторить их на сцене.