ались разные игры — вообще чувствовался простор, где можно было разойтись. У меня осталась в памяти игра в жмурки. Как сейчас вижу громадную фигуру «дедушки лесов», стоящую посреди залы с завязанными глазами: несколько прогнувшись вперед, растопырив руки и ноги, он старается ловить нас в пустом пространстве — мы ловко подкрадываемся к нему и с хохотом отскакиваем в стороны».
Живописный портрет Ф. Васильева оставил И. Е. Репин.
«На этих вечерах 1869–1871 годов особенно выдавался своей талантливостью и необыкновенной живостью Ф. А. Васильев, ученик И. И. Шишкина. Это был здоровый юноша девятнадцати лет, и Крамской сравнивал его по таланту со сказочным богачом, не знающим счета своим сокровищам и щедро и безрассудно бросавшим их где попало. На вечерах за его спиной всегда стояла толпа, привлеченная его богатой фантазией. Из-под рук его выливались все новые прелестные мотивы, которые переделывались тут же на сто ладов, к ужасу следивших за ним. Все это делалось им шутя, виртуозно, вперемежку с заразительным хохотом, которым он вербовал «сю залу. Он живо хватался за всякое новое слово, жест, сейчас же воспроизводил, дополнял, характеризовал или комически декламировал… Нельзя никак было подумать, что дни этого живого, коренастого весельчака были уже сочтены и что ему придется скоро кончать их безнадежным чахоточным страдальцем в Ялте». (Васильев умрет в 1873 году. — Л. А.)
Дописывая портрет Ф. А. Васильева, И. Е. Репин скажет: «Мне думается, что такую живую, кипучую натуру, при прекрасном сложении, имел разве Пушкин. Звонкий голос, заразительный смех, чарующее остроумие с тонкой до дерзости насмешкой завоевывали всех своим молодым, веселым интересом к жизни: к этому счастливцу всех тянуло, и сам он зорко и быстро схватывал все явления кругом, а люди, появляющиеся на сцену, сей час же становились его клавишами, и он мигом вплетал их в свою житейскую комедию и играл ими».
Живость и талантливость Васильева обратили на себя внимание и графа С. Г. Строганова — известного деятеля русского просвещения и художественного образования, которому многие из наших знаменитых художников обязаны первыми шагами на поприще самостоятельной деятельности.
Трудно сказать, обладала ли темп же качествами сестра Ф. Васильева, сколь сильно различались они характерами, но одно можно сказать уверенно: познакомившись с Евгенией Васильевой, Шишкин прикипел к ней душой. (Верно, позабыты были им давние наивные записи, оставленные в ученической тетради: «Любовь — злой червяк. Он прокрадывается сперва нам в глаза, а потом заползает и в сердце…»)
Чувства глубоки, искренни. Бывали ли они на выставках, гуляньях, катках, судить нам трудно. Однако из поздних писем видно, что супруги Шишкины часто посещали концерты. Маловероятно, чтобы сестра гениального художника и жена великого художника была равнодушна к искусству.
Брат и сестра Васильевы многое переняли от отца — по-своему талантливого человека, которому волею судеб не суждено было раскрыться.
Чиновник петербургского Департамента сельского хозяйства Александр Васильев, живший вне церковного брака с Ольгой Емельяновной Полынцевой и имевший двух незаконнорожденных детей: Евгению (1847 года рождения) и Федора (родился в 1850 году), считался родственниками жены «человеком несостоятельным и меняющим места только «по крайней взбалмошности и неспособности к мало-мальски усидчивому труду».
Думается, это не так. Одаренность Федора Васильева, его увлечение музыкой, интеллектуальные способности, яркость и живость характера, страсть игрока, умение сострадать перешли от отца. Этот маленький- человек жил миром, который неприемлем был миру Департамента.
(«…Ужасно интересна духовная жизнь человека, его способность вследствие, вероятно, наследственности носить в себе какие-то темные, неясные зародыши будущих мыслей, поступков или даже целого характера», — напишет Ф. Васильев И. Н. Крамскому 21 июля 1872 года, размышляя о становлении характера человека.)
И нельзя не согласиться со словами одного из нынешних художественных критиков, что в этом «маленьком человеке» было «что-то человечески ценное, но погубленное жизнью».
Из департамента А. Васильев перешел на почтамт, где сортировщиком газетной экспедиции проработал последние годы своей жизни. Он умер в 1865 году в Обуховской больнице, оставив жену и четырех детей в безденежье.
Уезжая на Валаам летом 1867 года, Шишкин оставлял в Петербурге родного человека. О характере взаимоотношений между Евгенией Александровной и Иваном Ивановичем можно судить по следующему письму, отправленному из Санкт-Петербурга 22 июня 1867 года:
«Милый и, дорогой мой Ванечка!
Мы получили от брата письмо 19 июня в 10 часов вечера; нам привез его буфетчик с парохода «Летучий». Он же привезет и наше к вам письмо. Федя пишет, что он в восторге от Валаама и от изобилия флоры. Но вот что опечалило нас в его письме, а именно, он пишет, что у него не хватает денег, а нам решительно взять негде. Ты знаешь, мой друг, с чем мы остались. Итак, прошу тебя, если он будет нуждаться в деньгах, то помоги ему, мой голубчик Ванечка. Я так скучаю без тебя, сижу дома и работаю. Здоровье мое стало плохо, я не знаю, скоро ли все это кончится со мною, мне так тяжело и скучно, никто не придет и не навестит меня, от всех я должна прятаться, чтобы не навлечь на себя презрение от людей. Из твоих денег у меня осталось 70 руб (лей), и мы сидим теперь на 8 руб (лях) в месяц. Мамаша тоже не совсем здорова, и в этом виноваты мы с тобой, она простудилась, когда поехала со мной к бабке. Я и мамаша просим тебя передать поклон Ивану Васильевичу. И вот еще просьба к тебе: не оставь брата, помоги ему выйти в свет, смотри за ним построже, ведь он молод и неопытен. Я и мамаша сумеем оценить и отблагодарить тебя, моего доброго друга. Мамаша поручила тебе его, как родному отцу. И я с мамашей будем молить Бога, чтобы он помог вам…
Остаюсь любящая и преданная тебе, твоя Е. В.».
Они живут по-семейному («Женя, так порядочные жены не делают…» — письмо от 22 августа 1868 года) еще до церковного брака. Долгое молчание ее выводит его из себя. Он бывает резок, и по письмам чувствуется, ревниво оценивает отношение к себе («…в две недели и одно письмо, и то писанное наскоро, торопясь, да это приписка, не то что письмо?!!») и, угасив ревность, умоляет об одном: пиши, пиши, пиши, пиши и пиши.
Осенью 1868 года он едет в Елабугу испрашивать родительского благословения на женитьбу.
Старики рады и счастливы, особенно отец.
Из родительского дома отправит он «милой Женьке» письмо. («Ну, брат, немного же я и, конечно, ты поживились от Елабуги, ровно ничего я не привезу ни себе, ни тебе (да, по правде, нечего было и дать, потому что у родителей ничего нет — все прожили), да нам ничего и не надо…»)
В конце письма трогательное признание («…скучаю, а ведь, конечно, ни по ком, как по тебе, милая Женька, не скучай и ты, меньшонок…»).
28 октября 1868 года Иван Иванович Шишкин обвенчался с Евгенией Александровной Васильевой.
28 февраля родится первенец — дочь Лидия.
«По своему характеру Иван Иванович был рожден семьянином; вдали от своих он никогда не был спокоен, почти не мог работать, ему постоянно казалось, что дома непременно кто-нибудь болен, что-нибудь случилось, — писала Комарова. — Во внешнем устройстве домашней жизни он не имел соперников, создавая почти из ничего удобную и красивую обстановку; скитание по меблированным комнатам ему страшно надоело, и он всей душой предался семье и своему хозяйству. Для своих детей это был самый нежный любящий отец, особенно пока дети были маленькие. Евгения Александровна была простая и хорошая женщина, и года ее жизни с Иваном Ивановичем прошли в тихой и мирной работе. Средства уже позволяли иметь скромный комфорт, хотя с постоянно увеличивающимся семейством Иван Иванович не мог позволять себе ничего лишнего. Знакомых у него было много, к ним часто собирались товарищи и между делом устраивались игры, и Иван Иванович был самым радушным хозяином и душой общества».
Глава десятаяСОБЫТИЯ ЖИТЕЙСКОГО РОДА
Год 1868-й был удачным во всем. Шишкин выставил на Парижской Всемирной выставке несколько рисунков пером и «Вид в окрестностях Дюссельдорфа». Летом, живя в Константиновке, написал две картины: «Чем на мост идти, поищем лучше броду» и «Сосновый лес».
Осенью обе картины выставлялись в Академии художеств, и Академический Совет присудил за них Ивану Ивановичу звание профессора, но великая княгиня Мария Николаевна рассудила иначе: Шишкин был представлен к Станиславу 3-й степени.
А. П. Боголюбов обратился в Академию с предложением создать специальный пейзажный класс и высказал свои мысли Ивану Ивановичу, его же рекомендовал привлечь к преподавательской деятельности.
У Шишкина появляются ученики. Они часто бывают у него в доме. Их он берет на этюды, совершает с ними дальние поездки и чрезвычайно радуется их успехам.
Его называют в глаза и за глаза «царем леса».
Федор Васильев поддерживает самую тесную связь с зятем. («Каждое письмо от вас приносит мне много удовольствия», — пишет он сестре. Федор Александрович летом гостил в именин Строганова. «Если бы ты видела, Женя, степь, — пишет он в другом письме. — Я до того полюбил ее, что не могу надуматься о ней; и когда я езжу туда охотиться, то, Иван Иванович, ужаснитесь и выругайтесь хорошенько, забываю всякие этюды…»)
Его не может не восхитить работоспособность Шишкина. («Каюсь перед Вами, Иван Иванович! Я не думал, что Вы успеете кончить свои вещи, а Вы еще и два рисунка успели сделать».) Шишкин исполнил тушью и пером великолепные рисунки: «Болото на Петровском острове», «Дорога в лесу» (ныне в ГТГ) и «Лес» (Рижский музей латышского и русского искусства).
Нужно ли говорить, с каким интересом оба знакомились с работами друг друга, едва Васильев вернулся глубокой осенью в столицу. Поделился Иван Иванович и новостью: рассказал, что подписался под письмом-обращением московских художников к членам Артели по поводу «Проекта устава Товарищества передвижных выставок».