Наверное, если бы у меня была хотя бы секунда на размышление, я поступила бы как-то иначе, но в тот момент я просто выставила вперед руку и закричала:
– Ай, стой!!!
И огненный шар, распался, превратившись в дышащую жаром стену, замер на секунду, а потом медленно, но неуклонно начал двигаться к окну, оттесняя нас к выходу. Сумасшедшая девица смотрела на меня, как на бога, и что-то бормотала себе под нос, а из угла солировал пельмень:
– Сгорю ли я, сгорю ли я,
Сгорю ли я в горниле страсти,
Иль закалят меня напасти.
– Да, чтоб ты провалился! – выругалась я в сердцах и, да, рванула сквозь стену огня спасать наших демотиваторов.
Пламя аккуратно разошлось в стороны, пропуская меня, и немедленно сомкнулось перед сунувшейся за мной зоологичкой. Глаза слезились от едкого дыма, но я смогла найти кастрюльку с пельмешками. Вслепую, задыхаясь, взывая ко всем богам, чтобы папа и Алекс никогда в жизни не узналио моем героизме, я потащилась к дверям, возле которых завывала сумасшедшая активистка движения «Свободу поющим пельменям». На ходу удивилась тому, что сосуд с подопытными совсем ничего не весит, подцепила под локоть освободительницу и вывалилась-таки в коридор.
Почти сразу же за спиной зашипело, заревело и грохнуло, выбивая окна и уничтожая все то, что мы сооружали не одну неделю.
– Во имя детей Леса, – причитала ненормальная, не сводя с меня безумного взора. – Я едва не убила спасительницу. Богиня послала тебя нам в ответ на наши молитвы, а я… О Боги!!!
Она упала на колени, ткунлась лбом в пол и попыталась облобызать мои ноги. Хорошо, что пельмени пропустили этот момент. Боюсь представить, как бы они отреагировали на этот момент.
Я осторожно отошла на несколько шагов от этой фанатички, шепча тихонько:
– Счастье, что Дей копирует все записи… Едва не потеряли все результаты исследований… – приоткрыла крышку кастрюли, проверяя, как там наши подопытные и проорала на все общежитие одно из любимых слов Динь-Дона. То самое, которое на «бэ» начинается и на «лять» заканчивается.
Потому что из-под крышки на меня рыжел один-единственный зажаренный до золотистой корочки пельмень. Видимо тот самый, солист.
– Сталь подчиняется покорно,
Ее расплющивает молот,
Ее из пламенного горна
Бросают в леденящий холод.
И в этой пытке, и в этой пытке,
И в этой пытке многократной –
Рождается клинок булатный, – пропел он немного обиженным голосом.
– А где остальные? – я схватилась рукой за горло. – Тищенко меня убьет…
Подумалось, что в пылу я не заметила второй кастрюли, схватив крайнюю. И все остальные пельмени погибли.
– Идиотка! – накинулась я на причитающую зоологичку. – Ты все испортила.
Перед глазами вдруг потемнело и на секунду подумалось, что было бы так просто сейчас ударить по ней огненным шаром, чтобы и кучки пепла от нее не осталось. И моя память услужливо предоставила мне страницу из неизвестной книги, на которой было подробно описано, каким образом создается этот шар.
Я зажмурилась и отвернулась, закрыв лицо свободной рукой.
– Черт с тобой, – прошипела, стараясь не смотреть в ее сторону. – Некогда мне с тобой…
Руки чесались, я просто задыхалась от нестерпимого желания отомстить.
– Мне… надо…
Еле-еле переставляя ноги, доползла до лестницы и ухватилась за перила. Главное не думать о ней? Что это со мной? Я ведь совсем не такая… Или такая? Пельмень запел что-то нежное и трогательное о любви, а я тяжело дышала, почти уткнувшись лбом в колени.
Минут десять спустя меня немного отпустило, жажда крови исчезла, а мир снова окрасился в обычные цвета. Правда, более мрачные, чем обычно, потому что все еще было страшно представить, как отреагирует Дей на новость о том, что его демотиваторы погибли в неравном бою за свое освобождение.
– Идиотка, – я снова начала заводиться и поспешила уйти подальше от разгромленной лаборатории и причитающей зоологички. – Они даже не разумные! Просто отражают человеческие эмоции.
– Гляжусь в тебя, как в зеркало,
До головокружения,
И вижу в нём любовь мою и думаю о ней.
Давай не видеть мелкого
В зеркальном отражении.
– Достаточно! – рявкнула я и сама удивилась, когда пельмень замолчал. – Балдею от тебя, честное слово! Пусть Гениальные Ручки что хочет говорит, но я тебя себе заберу, если выживу после предстоящей беседы.
– Не вешать нос, гардемарины,
Дурна ли жизнь иль хороша.
– Вот-вот, и я об этом же… Но что происходит?
А что-то действительно происходило, потому что ни на шум, устроенный нами на этаже, ни на наши вопли не открылась ни одна дверь и не появилось ни одной любопытной студенческой физиономии. И вообще, в предметницком корпусе стояла какая-то нездоровая тишина.
И только из нашей комнаты доносился гул голосов и… пение?
– Убью всех! – заверила я пельменя, задохнувшись от своей догадки.
Первым, на кого я обратила внимание, открыв дверь, была Фифа. В облегающем черном платье – и это не было предметницкой формой – она скользила между столиками и громким грудным голосом объявляла:
– За третьим столиком мизер! Пятый столик, время!
Я оглянулась по сторонам. Стены нашей комнаты раздвинули, магически увеличив небольшое помещение до огромного зала. Из общего холла и из целовален принесли столики и кресла.
Гости сидели по три человека за пятью столиками. То есть, за тремя последними столиками сидело по три человека. За первым же обитали два человека и один мыш, а за вторым один кабачок, один Вениамин Фростик и один Амадеус Тищенко.
И в довершение картины у шкафа с треснутым зеркалом в три аккуратных ряда лежали мои пропавшие пельмени и радостно пели:
– Казино, казино, казино,
Это музыка, песни, вино,
Это слёзы растраченных лет
И фортуны счастливый билет.
– А что здесь происходит? – поинтересовалась я и сама удивилась своему спокойствию.
Вдруг показалось, что все те темные и нехорошие желания, с которыми я при помощи одинокого поджаренного пельменя боролась на лестничной клетке, лопнули внутри меня с тихим хлопком и ничего после себя не оставили. Только пустоту.
– Юлка, а ты чего тут? – Тищенко оторвался от созерцания карт и посмотрел на меня недоуменно. – Ты же на дежурстве должна была...
Кастрюля в руках вдруг начала невообразимо раздражать, поэтому я просто засунула солиста в карман своей формы, а ненужную теперь тару поставила на пол.
– Это что такое? – обвела рукой помещение, которое еще вчера было моей комнатой.
– Карточный турнир, – грустно вздохнув, признался Григорий. – Мы хотели тебе рассказать...
– Я хотел, – уточнил Вепрь. – А они запретили.
Посмотрел обвиняюще на моих приятелей и объяснил мне:
– Юлка, не обижайся. Все было честно, мы голосовали. И большинством голосов тебе было решено ничего не говорить.
Пустота внутри меня покрылась инеем и на присутствующих стало вдруг до слез больно смотреть.
– Почему? – это я спросила? Этот хриплый голос мне принадлежит?
– Просто... – Веник бросил испуганный взгляд на Тищенко, пошевелил бровями, зачем-то ткнул себя пальцем в глаз, кашлянул, словно намекая мне на что-то. Когда же я никак не отреагировала на его непонятные телодвижения, едва шевеля губами прошептал:
– Виног.
– Что? – мне даже на секунду подумалось, что я ослышалась. А потом я испугалась. И Алекс здесь? Если и он тоже здесь, если и он тоже принимал участие в этом заговоре против меня… Но нет, его не было. Я даже за спину оглянулась, проверяя, не прячется ли он там.
– При чем тут Алекс?
Фростик выдохнул с таким видом, словно собирался сделать три последних шага по плахе на встречу с топором палача.
– Ну, ты же понимаешь… – снова попытался мне взглядом послать какую-то мысль, и я психанула.
– Я понимаю! Я понимаю, что вы, блин, свиньи, сговорились все за моей спиной, а теперь на Алекса все спихнуть хотите.
Вепрь прикрыл глаза лапкой и глубокомысленно протянул:
– А я предупреждал…
Веник встал из-за стола, быстрым шагом подошел ко мне и, схватив меня за руку, вытащил в коридор.
– Совсем обалдел! – шипела я разгневанной фурией. – Это вообще-то моя комната!
– Не при всех же тебе объяснять… – староста поморщился. – Ты же из своих отношений с Виногом типа тайну делаешь.
Я покраснела слегка и понадеялась, что Веник спишет мой нездоровый румянец на злость, а не на смущение.
– Александр твой… ой, ладно! Не твой, но все равно Александр. Под страхом смертной казни запретил втягивать тебя в… цитирую: «ваши опасные развлечения и другую ерунду».
– А?
– Сказал, что голову оторвет каждому, кто посмеет косо на тебя посмотреть. Еще… Юлка,ты хорошо себя чувствуешь? Ты как-то вдруг побледнела…
Побледнела? Это хорошо. Это радует. Потому что по внутренним ощущениям я вскипела вся.
– Что еще? – почти равнодушным голосом уточнила я.
Веник почувствовал неладное и попытался уйти от ответа:
– Ну, в принципе, все.
– Вениамин!
– Черт! – он дернул себя за ухо и вздохнул жалобно-жалобно. – Юлка, не лезь в бутылку, а? Ничего же страшного не случилось.
– Думаешь, – я схватилась одной рукой за другую, чтобы не сотворить чего ненароком. – А я вот думаю, что это предательство.
Странно, но я не кричала и не плакала, а наоборот смотрела на друга сухими глазами и голосом таким же, пустыней высушенным, говорила:
– Не перебивай! Не случилось... Не случилось бы! Если бы вы удосужились мне обо все рассказать. Это я! Я должна была принимать решение, хочу я иметь что-то общее с вашим дурацким турниром или нет! Это мне вы должны были рассказать о том, что сказал Александр, и почему, вы думаете, он это сказал. Потому что не он, а я ваш друг.
Веник открыл рот, чтобы что-то сказать, но я остановила его жестом руки.
– Поэтому сейчас, Вень, пожалуйста, просто ответь на вопрос: что еще он сказал? И можешь возвращаться к своим картам.