– Какие уж теперь карты... – пристыжено промямлил Фростик. – Умеешь ты настроение испортить.
– Офигительно! – я от возмущения руками всплеснула. – Я же и виноватой оказалась!.. Я вообще не понимаю, чем вы думали!? Что такого мог сказать Алекс, что вы плюнули на нашу дружбу.
– Мы не плевали! – на правой щеке Веника расцвело малиновое пятно. – Но когда старший товарищ, которым ты восхищаешься, которого ты искренне уважаешь, просит не втягивать в неприятности свою будущую жену... Юлка, вот когда у тебя такой взгляд, я разрываюсь между двумя желаниями: сразу повеситься, чтобы не мучиться, или все-таки попробовать убежать...
Я опустила веки и досчитала до десяти, а потом от десяти до единицы. Не помогло. Подышала через нос, потом через рот, потом чередуя. Тот же эффект. Запрокинула голову, пытаясь проморгать злые слезы, и в этот момент Веник, несчастным голосом произнес:
– Прости, а?
Удивительно, но успокоится мне помогли именно слова друга, а не внутренние уговоры и мамина методика.
– О, да... – пообещала я. – Я прощу. А потом догоню и прощу еще раз.
– Юл...
– Иди уже на свой турнир, предатель, – улыбнулась неожиданно даже для себя. – И скажи Гениальным Ручкам, что пока вы меня тут от неприятностей спасали, меня неприятности в лаборатории сами нашли. И да, пельменнику теперь нужен ремонт.
Развернулась на сто восемьдесят градусов, чтобы уйти, но напоследок все-таки оглянулась и спросила:
– Скажи только, Аврорка тоже участвовала в заговоре?
– А разве она была не с тобой? – удивился Фростик. – Мы думали, вы вместе...
– Не вместе, – хмыкнула ехидно. – То есть я не вместе с ней, но я, кажется, догадываюсь, вместе с кем.
Вениамина перекосило:
– Этот Ботинки... этот...
Даже слушать не стала. Пусть позлится. Позлится и подумает насчет того, прощу я его или нет. Кто бы мог подумать, что единственным порядочным человеком среди моих друзей-мужчин окажется мыш.
Впрочем, был у меня еще один друг, которому всегда можно было поплакаться в жилетку и получить бесплатный ценный совет и новый симпатичный платочек в придачу. К нему я и направилась.
***
Евпсихий Гадович стоял перед аккуратным маленьким домиком и задумчиво хмурился, рассматривая новую вывеску, которая появилась над входом. Я проследила за его взглядом и весело расхохоталась, забыв на секунду о своих проблемы.
– «Салон красоты «У Рода»? Серьезно?..
– Тебе тоже кажется, что несколько претенциозно?
Претенциозно?
– Я рассматривал несколько вариантов. «У Евпсихия» – как-то панибратски звучит. Не находишь? А местные обитатели и так относятся ко мне без должного уважения.
Н-да, тут домовой был прав. И должность ночного коменданта реально вредила его маленькому делу, которое они вместе с Венерой Ниловной открыли с разрешения ректора на территории Школы Добра.
– Идеальнее всего, было бы назвать салон 'Венера'...
Тут я не могла не согласиться. Салон красоты 'Венера' или Салон красоты 'У Рода'. По-моему, выбор очевиден. Но...
– Но последние события заставили меня изменить свое решение, – бывший завхоз Института имени Шамаханской царицы посмотрел на меня виноватыми глазами, словно это он на меня огненных пустынников натравил.
Впрочем, об огненных пустынниках сама Венера Ниловна ничего не помнила. Не знаю, какое заклинание использовал Вельзевул Аззариэлевич тогда, в лазарете, но подозреваю, что Ластик света и тьмы, стирающий в человеке все злое или все доброе, в зависимости от желания плетущего магическую нить.
Это заклинание было запрещено в Разделенных мирах по понятным причинам. Абсолютной тьмы, как и абсолютного света не бывает. И человек – темный ли, светлый ли – это всегда переплетение нитей черных и белых. Убери все белые нити – и он превратится в жестокое животное. Избавься от черных – и ты имеешь, по сути, наивного ребенка, который к тому же немного не от мира сего.
Венера Ниловна стала ребенком. В ментальном плане. Талантливым, добрым, улыбчивым и совершенно счастливым, но... пугающе странным. У меня от нее мурашки по всему телу бегали. И не только у меня.
Евпсихий Гадович в очередной раз удивил меня, правильно определив причину моего задумчивого молчания:
– Обижаешься на нее? Не стоит. Никто не знает, как бы поступила ты на ее месте.
Я согласно кивнула. Домовой относился к числу тех немногих, кто был в курсе всех подробностей истории с пожаром. Мне пришлось ему об этом рассказать, когда он спросил однажды, еще до того, как Венера выписалась из лазарета:
– Цыплёночек, а почему я вижу за тобой шлейф, привязанный одним моим старинным другом?
– Шлейф? – я посмотрела себе за плечо, словно и в самом деле думала увидеть то, о чем говорил домовой. – Впервые слышу…
– Непонятно, как я его раньше не заметил… Но это точно Венерина работа… И зачем ей, интересно, надо было следить за тобой?
Врать Евпсихию Гадовичу не хотелось. Ну, совсем. Поэтому я рассказала ему всю историю и, под конец, грустно поделилась своими мыслями:
– Думаю, это не ей было нужно, а маме Александра, – я понизила голос до шепота, – ну… вы же понимаете, о ком я говорю.
Домовой удивленно кивнул и протянул, качая головой:
– Интриги…
Я вздохнула согласно, а он предложил:
– Могу отвязать, если хочешь.
Он еще спрашивает, конечно, хочу! Странно, что ни папа, ни Павлик с его волшебными очками этого хвостика за мной не заметили. Или заметили?
– Евпсихий Гадович, – поинтересовалась я. – А как вы шлейф увидели? У вас же нет очков…
Домовой усадил меня в кресло и провел рукой по моим волосам, прошептал что-то, дунул мне в макушку и ответил, искренне улыбаясь:
– А нам очки не нужны. Об этом мало кто знает, но домовые не просто прекрасно видят все магические плетения, но еще и авторство определять умеют.
– Ого! Это как?
– А вот как ты по голосу людей различаешь? Так и я не перепутаю плетение нашего ректора с твоим, например… Я и ауры вижу хорошо. Твоя вот очень яркая и … интересная, – прозрачно намекнул на мою элементалистскую сущность и немедленно добавил, заметив мой испуг:
– Но ты не бойся. Я никому не скажу.
Вот после этого мы и стали друзьями.
Теперь же я задумчиво рассматривала новую вывеску модного салона и не знала, с чего начать жаловаться на жизнь. И стоит ли вообще грузить домового своими проблемами. У него у самого вон и должность ночного коменданта, и собственное дело, и Венера Ниловна, и я еще тут…
– Случилось что? – неожиданно прервал мои мысли Евпсихий Гадович.
– Как вы догадались? – подпихнула кончиком носка маленький камушек и покосилась на домового, а он, не отрывая хмурого взгляда от вывески:
– Пятно у тебя темное на ауре… Не очень хорошее.
А потом поманил меня пальцем и, когда я придвинулась к нему почти вплотную, прошептал в мне в ухо:
– Тебе вообще нельзя злиться. Понимаешь? Вообще. Ты же светлая, а светлых элементалистов не бывает… То есть все говорят, что не бывает, потому что они темными становятся. Природа у вас такая… А злить тебя будут все, как только узнают о даре твоей крови.
– Почему все? – тоже шепотом спросила я. – В Школе же темных почти нет… А светлые тоже будут…
Евпсихий Гадович посмотрел на меня оценивающе и возмущенным голосом спросил:
– Ты когда книжку прочитаешь, которую я тебе дал, а?
И уже не сдерживая голоса:
– Ну, что за бестолковость, что за пренебрежительное отношение к своей жизни? Юлиана, иди в комнату и, пока не прочитаешь все, даже не приходи ко мне!..
Две недели назад домовой действительно вручил мне древнего вида книгу, которая называлась «Все, что вы хотели знать об элементалистах, но боялись спросить», и сказал:
– Обязательно прочитай. Не знаю, чем думали твои родители, но эта вещь должна была стать твоей настольной книгой в тот день, когда ты читать научилась. Эта книга поможет тебе выжить.
Я кивнула с расстроенным видом, но не стала говорить человеку, который отнесся ко мне с такой заботой и пониманием, что мои родители мне об элементалистах вообще ничего не говорили. Никогда. За исключением того маленького разговора, который состоялся у нас с мамой в самом конце зимних каникул.
Знаю, я сразу должна была ознакомиться с этим странноватым «Пособием по выживанию». Но у меня все времени не находилось: то учеба, то лаборатория, Алекс вот еще… Ну, и было немного страшно. А вдруг я в этой книге прочту о том, что я чудовищный монстр? Что таких, как я, нужно запирать в клетке? Не зря же меня Эро спрашивал тогда, когда мы очнулись в лазарете после пожара, уверена ли я, что хочу жить на свободе.
А теперь и идти-то некуда, потому что мою комнату в игорный дом превратили. Шмыгнула носом.
– Ну, не реви… – смягчился домовой. – Рассказывай, что там у тебя случилось?
Посмотрела на Евпсихия Гадовича сквозь туман слез и уточнила:
– Как другу или как ночному коменданту?
– Я бы сказал, как другу, – домовой задумчиво посмотрел мне за спину, – но что-то мне подсказывает, что кто-то опять Правила Проживания нарушает. Ведь так?
Я неопределенно пожала плечами и оглянулась. В желтом свете фонаря, прислонившись спиной к стене здания учебного корпуса ботаников, стоял Пауль Эро. Мне не было видно выражения его лица, но уверена, смотрел он на меня.
– Я сейчас вернусь, – бросила на ночного коменданта виноватый взгляд. – Спрошу только, чего он хочет.
Почти целый месяц, с той самой ночи, когда случился пожар, я натыкалась на Пауля Эро везде, куда бы ни пошла. Вот и в этот раз тоже. Не спеша подошла к сыщику испросила:
– Павлик, ты меня преследуешь, что ли?
Парень криво улыбнулся и ответил:
– Издеваешься или не знаешь?
– О чем я, по-твоему, должна знать? – вздохнула раздраженно.
Надоело все. Устала от тайн, от недомолвок, от Алекса, который хочет главенствоватьво всем, от друзей, которые обманывают, от родителей, прячущих меня от жизни. От Павлика вот тоже устала, особенно от глаз его грустных.