ой местами, осторожно устроив меня на подушке. В голову закралась какая-то неприятная мысль о его натренированной ловкости, но тут же улетела, уступив место восторгу.
Горячо. Вот как ощущаешь прикосновение мужских губ. Одновременно хочется, чтобы он прекратил и не останавливался ни на секунду. Останавливался? О, нет! Он и не думает об этом. Ускориться, возможно, или, наоборот, замедлиться, чтобы втянуть в рот немного кожи, вызывая мой судорожный всхлип. Царапнуть зубами вершину груди, напрочь лишая дыхания и вынося мозг.
– Девочка моя! – дрожащий полустон и отрезвляющее движение руки по бедру. Слишком откровенно, слишком близко, слишком...
– Ш-ш-ш... не бойся... – в его голосе наслаждение причудливым образом переплелось со страданием. – Я ничего не делаю.
Безумно. Вот как ощущаешь себя, когда мужчина ничего не делает, но делает при этом все, и, преодолевая последнее сопротивление, шепчет страстно:
– Ножку вот так... да-а, моя нежная.
Он везде, вокруг меня, надо мной, его рот целует, жгуче и нежно, его пальцы поглаживают, уговаривают, надавливают и проникают. Непонятно, чей стон звучит громче, когда мои бедра приподнимаются, встречая его руку.
Взрывоопасно. Вот как ощущаешь себя, когда к движению пальцев присоединяются губы и язык. Определенно, взрывоопасно. Такие поцелуи нужно запретить законодательством, потому что от них загорается воздух и сжигает все на километры вокруг. И тебя тоже, потому что ты находишься в самом эпицентре взрыва.
– Сейчас... – он сообщает, он спрашивает, он умоляет... он мой, целиком мой, навсегда.
– Да... – целую этот безумный рот, не замечая отдаленного стука и чьего-то требовательного голоса. – Да...
Стук громче, раздражает. К чертям! Уйдите все!.. Отмахиваюсь от зудящего голоса, как от надоедливой мухи и тону в сумасшедшем бирюзовом море.
– Хочу тебя, – стонет Алекс сквозь зубы. – Не представляешь, как...
Медленное скользящее движение, и я удивленно распахиваю глаза навстречу новому чувству.
– Моя! – почти рычит муж, целуя мое лицо.
Жажда. Вот что ощущаешь, когда два тела сливаются в одно, а торопливые поцелуи никак не вяжутся с медлительностью влажных движений. Я таю, я дрожу, вся целиком, я, кажется, прошу о чем-то и соглашаюсь радостно, прислушиваюсь восторженно к судорожному:
– Люблю тебя...
Стараюсь удержаться за реальность, не потерять себя, но все-таки срываюсь в пустоту, которая звенит дрожащей страстью:
– Юлка моя!..
Дыхание восстанавливается медленно, а разум в голову возвращается неохотно… Тем более, что возвращению разума не способствует одуряющий запах мужчины и еще чего-то непонятного. Я повела носом, принюхиваясь, и немедленно Алекс отреагировал крепким объятием, подтянул меня к себе еще ближе – хотя куда ближе-то!? – и, беззвучно задевая губами мое плечо, что-то произнес.
– Что? – срывающимся голосом спросила я, вознося молитву всем известным богам, чтобы он только не посмотрел на меня сейчас, потому что стыд вернулся вместе с разумом, хотя его никто не звал назад.
Но боги остались глухи к моим молитвам, потому что Алекс не только посмотрел, он голову мою повернул так, чтобы я с ним взглядом встретилась и произнес:
– Жизнь моя, выходи за меня, а?
– Так я, вроде как... – смущаюсь, но радуюсь, так радуюсь, разорви меня, дракон, что сердце, кажется, выскочит наружу, а самый замечательный мужчина в мире смотрит на меня, улыбаясь довольно и снисходительно. И почему-то от его довольства и снисходительности не хочется удавиться или разозлиться, а наоборот, пуститься вприсядку от счастья.
Бирюзовые глаза прячу от себя под своими ладонями, целую изогнутую в удивлении бровь и шепчу, борясь с желанием кричать на весь мир:
– Я люблю тебя.
Алекс рассмеялся. Я его таким счастливым, наверное, не видела никогда. Поцеловал по очереди мои ладони и вдруг совершенно нелогично спросил, вырывая меня из абсолютной нирваны:
– А кого это ты там по стене размазала?
– А? – я сначала не поняла, а потом вспомнила навязчивый стук, сопоставила его с только что произнесенными словами и испуганно с кровати подорвалась.
– Проклятье!
– Плюнь, – Алекс лениво перехватил меня, когда я уже почти удрала, вернул обратно и, сдерживая смех, заверил:
– Сами виноваты, нечего было лезть.
Смешно ему. А я испуганно посмотрела на запертую дверь, прикидывая, что могла натворить в коридоре неуправляемая магия воздуха. Или, что еще хуже, огня.
– Пусти, Шунь, может я там что-то действительно серьезное... – на середине предложения меня прервал совершенно бешеный поцелуй. И мозг немедленно потек патокой от затылка по позвоночнику вниз, а там, внизу, скрутился затаившейся до времени змейкой. Да что ж такое!? У Алекса глаза опять совершенно черные:
– Как ты меня назвала?
Кровь прилила к щекам немедленно. Называется, расслабилась. Расслабилась – и проболталась сразу.
– Шуня... – проворчала недовольно, пряча глаза. И немедленно объяснила:
– Знаешь, сколько вокруг меня Александров, Шурочек, Сандро и Алексов? Миллион! Половина родственников и л... любимый муж в придачу. Не хватай! А ты – один... Проклятье, не хватай, говорю тебе! Давно хотела тебя так назвать... Не злишься?
– Не умею на тебя злиться! – обманул Алекс, но поцеловал искренне.
Шутки шутками, но выяснить, кому мы понадобились, и что я натворила, на самом деле надо было. И не успела я об этом подумать, как в дверь постучали решительно и настойчиво, и до меня долетел недовольный голос моего папы:
– Через пять минут чтобы оба были в моем кабинете!
Мамочки, кажется, мне влетит...
– Папа твой, – глупо улыбаясь, сообщил Алекс, словно сама я не догадалась.
Бросила на мужа хмурый взгляд и отправилась в ванную, себя в порядок приводить и состояние своего зверинца проверить.
***
Александр Волчок-старший мрачно смотрел на растрепанного воробья, который суетился на карнизе с другой стороны стекла. И если маг хотя бы что-то понимал в воробьях, то конкретно этот над ним издевался. Нахал, полностью игнорируя не всесильного, но очень могущественного мага, чистил перья, смешно пищал, прыгал в попытке поймать хоть кого-нибудь из яростной весенней мошкары, а под конецдернул маленьким хвостиком и, нагло глядя человеку в глаза, нагадил. Чирикнул что-то явно оскорбительное и улетел.
– Дьявольщина, – проворчал королевский маг, отходя от окна.
Пять минут уже давно прошли, а эти малолетние балбесы так и не явились.
Его величество изъявили желание познакомиться с дочерью своего мага и отправили в покои молодоженов нарочного, дабы тот передал требование короля.
Нарочный вернулся спустя тридцать минут в порванном платье, лохматый и с поцарапанным лицом. Король был, мягко говоря, шокирован, предположив, что "не в меру ревнивый юноша спустил королевского посланника с лестницы". На что посланник возразил, что юноша тут не при чем, и с лестницы его никто не спускал, хотя он, откровенно говоря, предпочел бы именно этот вариант развития событий. Но нет. После пяти минут настойчивого стука в запертые двери и требования открыть – тут нарочный не забыл упомянуть об общепринятой в таких случаях формуле "именем короля". Не забыл также о том, что именно после этих слов его подняло ураганным ветром к потолку и через открытое окно забросило в ближайшие кусты жасмина.
– Остается только вознести молитвы всем Светлым богам за то, что они уберегли меня от серьезных травм.
Волчок-старший мысленно пожалел, что чертов посланник не сломал себе во время полета язык, а лучше шею, и ничем не выказывая своего внутреннего смятения, обратил к королю открытый ничем не замутненный взгляд.
– Ты как-то можешь это прокомментировать?
"Могу, – с тоскою подумал королевский маг. – Но не стану, потому что в приличном обществе такие слова не произносят".
– Надеюсь, я могу сразу отбросить предположение о том, что это было осознанное покушение? – мимолетный взгляд на хмурящегося мага и почти без паузы безапелляционно:
– Она не контролирует себя, – и сокрушенно головой покачал, хотя глаза при этом блестели почти радостно.
Волчок прекрасно понимал причину этого оживления и энтузиазма. И она ему совсем-совсем не нравилась.
– Мы не можем позволить... опасномуэлементалисту ходить по королевскому замку, – заявил монарх, в последний момент заменив слово "бесхозный" на дипломатичное "опасный". – Реши эту проблему сам. Либо ее решу я. Времени тебе...
Илиодор Сияющий Третий скользнул взглядом по настенным часам и закончил:
– До завтрашнего утра. Можешь идти.
И отвернулся, демонстрируя свое напускное неудовольствие. Почему напускное? Да потому, что вся ситуация ему очень нравилась. Потому что он и надеяться не смел на то, что так легко и быстро получится заполучить элементалиста. А в том, что он его заполучил, Илиодор Третий не сомневался. Куда теперь деваться королевскому магу? Правильно, некуда. Его дочь опасна, а опасных зверушек в королевстве запирают в клетку и сажают на цепь. Либо отстреливают. Впрочем, последнее одной маленькой девочке явно не грозило. С нее теперь все только пыль сдувать будут.
Всех этих королевских мыслей Александр Волчок не знал, но весьма верно угадал их направление. И теперь с отчаяньем, граничащим с ужасом, думал о предстоящем разговоре с дочерью. И еще о том, что он скажет жене. И что она ему на это ответит. И куда отправит.И что диван в гостиной давно пора было заменить на что-то более приспособленное для сна...
Были ли в голове светлого королевского мага, помимо прочихмыслей, мысли имеющие отношение к сожалению о том, что примерно девятнадцать лет назад они с женой приняли решение подарить жизнь маленькой девочке? Нет, таких мыслей не было. Потому что Принцесса – это же Принцесса. Папина радость. И мамина тоже.
Александр Волчок любил всех своих детей, но к младшей все-таки питал особенно нежные чувства. Наверное, именно поэтому, когда она вошла в кабинет, доверчиво вложив ладонь в руку своего мужа, этого самого мужа захотелось немедленно развеять по ветру. Потому что улыбка дочери говорила о многом, ее глаза блестели восторженно и загадочно. Ее движения, даже ее дыхание, казалось, говорило о том... о том... Королевский маг неожиданно заметил, что весь мир вокруг затянул черным туманом, оставив в круге яркого света одного человека.