Завтра первая пара – лекция по нежитеологии, вторая пара – практика. Без пояснений, что это за практика и по какому предмету. Вряд ли по философии, которая идёт следом третьей парой. Ох, не нравилось Василисе такое чередование! То, что философия основной предмет, не было шуткой? Как там вещает философия? «Неизбежное нужно принимать равнодушно»? И ещё: «Не относитесь к жизни слишком серьёзно – живыми вам из неё всё равно не выбраться!». Интересно, у них после каждой практики будет философия? И кто преподаёт нежитеологию? Если учесть, что демонологию в ОМИИ преподаёт демон, то выводы о преподавателе нежитеологии можно сделать достаточно определённые – им вполне может быть тот, кто сам успел стать нежитью и оттого является лучшим знатоком данного предмета. Впрочем, рождённый человеком далеко не всегда знает, каково это – действительно им быть, и в чём смысл его бытия зачастую вовсе не задумывается.
«А ведь Елисея удерживает на земле один лишь этот смысл – его дело служения людям, охрана мира яви от жутких порождений нави, – вздохнула про себя Василиса. – Чёрт, забыла оставить в директорском кабинете заявление, чтобы меня отпустили завтра с последнего урока, и записку, что договорилась с Виталиком Гинзбургом о замене меня у семиклашек! Хоть бы зеркалу сообщила своё расписание в ОМИИ – зеркало пусть и вредное, но директору исправно докладывает обо всём, о чём учителя попросят. Директора зеркало боится до стеклянной дрожи, кроме него боится только физика, но чуточку меньше. Всяческие эксперименты с зеркалами мелочь в сравнении с тем, на что способен директор. Эх, прекрасно я знаю, отчего не обратилась к полтергейсту – хотела иметь повод зайти к Елисею...»
Поправка: всё ещё хочет. Хочет видеть его, говорить с ним, спрашивать и рассказывать, обсуждать и вместе делать выводы. Ей страшно не хватало их прежних посиделок над листками с расчётами, подкинутыми Алексеем Семёновичем, над чертежами к задачам, над различными вопросами жизни школы. Ей не хватало его не только как любимого мужчину, ей не хватало его как друга, особенно сейчас, когда близится первая некромантская практика, а неподалёку пробуждается к Рождеству враждебная навь...
– Чегой не спишь? – Над лицом возникла фосфоресцирующая клякса с круглыми глазами, и Василиса завопила от неожиданности. – Всю деревню перебудишь! Кошмар приснился, да?
– Коли черепов у кровати понаставить, кому хошь кошмары сниться начнут. Вот я тебе посвечу и спи спокойно. – Огневушка заскочила на прикроватную тумбочку, яркостью затмив «светильники» Яги. Волшебный огонёк очень трепетно относился к своей миссии начальника всех огней в доме и терпеть не мог конкурентов, даже безнадёжно неживых. – Ну, чего глазами хлопаешь? Спи давай!
– Вечный выбор: сомкнуть веки и погрузиться в прекрасные сны или широко распахнуть глаза и упорно жить в горемычной реальности, – хмыкнула Василиса, решительно спрыгивая с постели и надевая халат. – Давай за стол перебираться: тетради проверю и засну. Ничто так не навевает сон, как монотонное исправление одних и тех же ошибок в одних и тех же примерах.
Она успела дойти до середины стопки, когда Огневушка испуганно пискнула и спряталась за печную заслонку. Глюк пролетел сквозь потолок на чердак, и в доме воцарилась тишина – даже слабо тлеющие угольки в печи перестали потрескивать. Когда последовал стук в дверь, Василиса уже знала, кто стоит на пороге: её домашняя нежить никогда не бросила бы её на растерзание врагов, но боялась некоторых из её друзей. Рода Вааловича, к примеру, но на ночное крыльцо явился точно не географ.
– Заходите, я не сплю, – пригласила она, и рядом с ней возник Елисей.
– Знаю, что не спишь, – у тебя слишком ясное и активно работающее сознание для спящей.
– Я потревожила ваш покой своими страхами? – расстроилась Василиса.
– Нет, они были не настолько насыщенны, – заверил Елисей и мягко усмехнулся: – О том, что ты сидишь и переживаешь, мне помогла догадаться простая логика. И знание, что при недостатке информации ты начинаешь придумывать собственные версии событий, которые бывают весьма жуткими и причудливыми. А когда ты так мгновенно заливаешься румянцем, то кажешься ещё моложе, чем есть, хоть казалось бы – куда уж моложе.
Его рука невесомо прошлась по её волосам, окутав прохладой в натопленном доме. Елисей присел на край стола, с любопытством заглянул в раскрытую тетрадь и одобрительно заметил:
– Ты таки сумела приучить гуманитариев при решении стандартных задач следовать алгоритмам, а не порывам вдохновения, которые в математике подводят их сплошь и рядом.
– Они всё равно терпеть не могут стандартные задачи, – улыбнулась Василиса, обрадованная его приходом. – Всегда приходится адаптировать уроки под их литературно-театрально-творческие вкусы. Когда я замещала вас в физмат классах, мне, по крайней мере, не приходилось повторять перед этим легенды древней Греции и пьесы Шекспира. Ах да, мне завтра придётся отлететь на лекцию с последнего урока, но Виталик из вашего одиннадцатого класса вместо меня разберёт с детьми занимательные задачки из сборника Мерлина.
– Хорошо бы он не перепутал его со сборником нерешённых математических проблем под редакцией того же автора, – развеселился директор. – Виталик не всегда с ходу отличает простое от сложного и частенько путает первое со вторым.
– Я вместе с ним рассмотрела все задачи, отметила их закладками и проверила, чтобы он вложил в сборник заготовленные нами решения. – Василиса немного обиделась, что усомнились в её учительском профессионализме и заподозрили в намерении переложить урок на ребёнка без всякой на то подготовки. Она успела достаточно близко познакомиться с гениями математических классов, чтобы не допускать их без долгих консультаций к вдохновенным гуманитариям. Если позволить Виталику объяснить пример «дважды два – четыре» так, как он считает нужным, то парень начнёт с квадратных матриц, и погрузит поэтов-семиклассников в серьёзное стрессовое расстройство.
Она возмущённо посмотрела в чёрные глаза Елисея и ясно увидела, что он прекрасно читает по лицу все её мысли и искренне развлекается, лукаво поддев её профессиональную гордость. И Василису тоже затопило смехом и теплом, и такое же тепло она видела в полуночных очах того, кому полагалось сохранить в своём характере лишь непреклонное чувство справедливости, чести, долга и холодного благородства. Того благородства, что сейчас обязывало его быть полупрозрачным, просвечивая синим светом «светильников» Яги, и сидеть на столе, не сминая ни единой бумажки на нём. Да, могучий дух обязан напоминать глупо влюблённой в него девушке, что он всего лишь дух, даже если такие демонстрации требуют особой концентрации внимания и затраты сил. Девушке, в свою очередь, хотелось посоветовать не тратить усилий – она и так всё помнит и осознаёт, но, разумеется, она промолчала.
– Я посмотрю график твоих занятий в ОМИИ и внесу коррективы в школьное расписание. Так о чём же были твои смутные страхи?
– Ну, в том числе и о недостатке информации: я ничего не знаю толком ни о некромантах, ни о неживых. Ведь маги смерти занимаются не только тем, что поднимают и упокаивают зомби! И что там, за Калиновым мостом? Мы столкнёмся и с монстрами оттуда?
– Что там – неизвестно никому из существ мира яви, включая таких как я. Даже неупокоенные – обитатели мира живых, как бы странно это ни звучало. Мы возникаем разным образом и по разным причинам, но всё равно принадлежим к миру света – к миру, состоящему из живой и неживой природы, что бы в неё ни включалось. За мостом нет ни жизни, ни не-жизни, однако какое-то сознание там есть – оно проявляет себя в воздействиях на охранников Перехода. И эманациями Зла.
– Там притаился страшный демон? – изобразила смешок Василиса.
– Нет, демоны, бесы и даже их глава – отец небезызвестного тебе Дамиана – тоже обитатели яви. У них свой рацион и свои особенности, но для них сохранность тонкой грани между реальным и потусторонним миром столь же жизненно важна, как для всех нас. Что там – они тоже не знают, ты не одинока в этом своём неведении. А про некромантию и всяческую нежить тебе всё популярно расскажут.
– А вы не расскажете? – затаила дыхание Василиса.
– Если пригласят на замену временно отсутствующего преподавателя, как иногда бывает, то расскажу, – насмешливо сверкнул глазами Елисей. – Пока посоветую не расспрашивать одногруппников о том, как их угораздило стать некромантами. Ты исходя из собственного опыта можешь догадаться, что такой тип дара формируется не просто так и связан с трагическими событиями прошлого, с трагической гибелью близких людей. Чего ещё боимся? – спросил он, и оказалось удивительно легко признаться:
– Практик! Согласно институтской статистике, сколько студентов добираются до конца обучения?
– Процентов девяносто пять.
Повисло глухое молчание, и Василиса нервно хохотнула:
– Спорим, я войду в пять процентов отклонения? – Как не бояться при таких известиях? Боженьки, кладбище факультета некромантии тоже заселено студентами? Бывшими?
– С чего бы тебе в них войти? С твоей прилежностью у тебя вряд ли возникнут проблемы с изучением материала лекций, да и дурного поведения за тобой не замечалось, – возразил Елисей, показательно сосредоточенно сведя чёрные брови, но не удержал весёлого смешка. – Я ж говорю: любой недостаток информации ты восполняешь самыми ужасными домыслами!
– Вы нарочно дали мне поверить, что пять процентов съедаются нежитью! – ахнула Василиса.
– Протестую, это самовольный вывод, не опирающийся на реальные факты! Замечание неправомерное и дискредитирующее мою репутацию, – от души развлекался Елисей и внезапно посерьёзнел: – Ты правда полагала, что тебя спокойно отпустили в институт, зная, что там твоей жизни угрожает опасность? Отпустили без слова возражений...
«И без усиленной постоянной охраны в твоём лице?» – договорила про себя Василиса, когда директор оборвал фразу, и на душе стало легко. Не напомните: с чего она так распереживалась? Ведь действительно – не отпустил бы. «