– А девчонок тебе не жалко?
– А им полезно. Чтобы поняли, как им повезло с родителями.
– Я буду волноваться.
– Маш, им – почти шестнадцать. Немного борьбы с трудностями им не повредит.
– Ну, я не знаю…
– А я убеждён, что тебе нужно отдохнуть. А то ходишь, как тень отца Гамлета, собственных детей пугаешь.
– А ты у моей свекрови согласия спросил?
– Спросил.
– В общем, ты за моей спиной всё обделал.
– Маш, ну не мог же я предлагать тебе непроработанное решение.
– Не удивлюсь, если ты уже и место забронировал, и билеты. Забронировал?
– Маш, место такое популярное, туда лист ожидания на три месяца. Спасибо, Кашин помог ускорить процесс.
– И когда же я вылетаю?
– Через недельку. Поздравишь меня с двадцать третьим февраля и – «Прощай, хмурая Москва!». Я тебе завидую.
– А у тебя куда командировки?
– В Сибирь и на Дальний Восток.
– Опять яйца морозить?
– А куда денешься?
– Я уже чувствую угрызения совести. Ты в Сибирь, девчонки со свекровью, а я – расслабляться.
– Не грызи себя, Маш. От тебя и так одни кости остались.
– Я не виновата.
– Маш, никто не виноват. Так обстоятельства сложились. Но мы их победим, правда?
– А то. Поеду в Индию, а через месяц вернусь красавишной с картинок Кама-Сутры: грудь колесом, бедра двумя колесами, а талия как у осы. А потом позовешь Кашина и ещё кого-нибудь, бывшего своего начальника, например, будем практиковать великое индийское искусство.
– Э, Маша, полегче. Ты ещё и до Индии не доехала, а тебя уже заносит.
– Так, может, и не ездить? Во избежанье зла? А если серьёзно, трудно мне Таньку без присмотра оставить. Нахватает двоек…
– Ну, за это ты теперь можешь не беспокоиться. Я сегодня стал в Танькиной школе героем дня, и в ближайшее время ни у одной училки рука против Таньки не поднимется.
– То есть?
– Помог педколлективу трудную ситуацию, грозившую перейти в публичный скандал, разрулить. Надо сказать, тетки были под впечатлением. Так что шлейф моей славы поддержит Таньку, пока ты будешь в Индии.
– Что за ситуация? Танька мне ничего не говорила.
– А она и не знает. Это уже после уроков произошло. Один папаша из числа трудных родителей, профессиональный протестант, за которым шлейф репортеров таскается в надежде, что тот что-нибудь да отчебучит, ворвался в школу, сбил охранника, требовал от директрисы устроить разборку в классе сына, охранник вызвал милицию, папашу повязали и в автозак. А репортеры тут как тут, налетели, как вороны на падаль. А тетки струхнули, не знали, как себя вести с прессой. Я приехала, всех построил, всё прошло как по нотам, директриса звонила, рассыпалась в благодарностях.
– Значит, ты сделал пару пассов и спас их коллективное лицо?
– Выходит, что спас.
– И теперь наша Танька – не просто Танька, а дочь спасителя?
– Ага.
– Ну, тогда мне можно ехать. Скайп, надеюсь, там есть?
– Нет, Маш. Там не разрешают пользоваться Интернетом и телефонами. Чтобы человек мог полностью отключиться.
– А если что у вас случится?!
– Я позвоню на ресепшн, тебе передадут. Но у нас ничего такого не случится.
– Постой, а как же мои переводы? У меня же срок сдачи текстов через две недели.
– У тебя есть ещё неделя. Сконцентрируйся. Мы с девчонками постараемся не отвлекать тебя.
– То есть у меня совсем не осталось причин, чтобы остаться дома?
– Совсем, Маш. Езжай и ни о чём не беспокойся.
– Можно, я всё-таки до утра подумаю?
– Подумай. Но по ночам лучше всё-таки спать.
– А если не засыпается?
– Иди займись переводами. Не останется поводов остаться.
Из дневника Тани Шишкиной
8 марта
Сегодня мамин праздник. А мамы нет. Она в Индии, реабилитируется. И даже невозможно позвонить и поздравить её. Там, в Индии, её отрезали от цивилизации. Папа говорит, что так она быстрее придёт в себя. Я сомневаюсь. Как она может быстрее прийти в себя, когда у неё отняли всё, к чему она привыкла?
Папы дома тоже нет. Папа в командировке. Он должен был уехать завтра утром, но уехал вчера вечером после скандала с бабушкой Женей. С нашей бабушкой, своей мамой. Начало скандала мы с Ленкой не слышали, сидели в наушниках в нашей комнате. Но потом голоса с кухни стали такими громкими, что мы как по команде сняли наушники – думали, что нас зовут чаю попить и уже орут, потому что мы их не слышим. Но это папа вопил на бабушку. Я никогда не слышал, чтобы папа так вопил. Даже когда однажды я наступила ему на уже сломанный мизинец. Я поставила сериал на паузу и стала прислушиваться. Папа кричал: «Мама, ты меня достала! Достала! Всего за две недели! Теперь я понимаю, почему мой отец сбежал от тебя на Крайний Север и там на всю жизнь остался! Лучше прожить меньше, но вдали от твоей бормашины. Удивляюсь, как я не стал невротиком с такой матерью!» А бабушка в ответ: «Со мной не стал. Я не помню, чтобы ты так орал, когда жил со мной. А вот твоя Маша довела таки тебя до неврастении. От чего она там лечится? С чего вдруг у неё депрессия? Шуба – не шуба, машина – не машина, муж – золото, дети, опять же нормальные… правда, неизвестно – от кого». А папа: «Не трогай Машу!» А бабушка: «А что она у тебя – недотрога? Она, пока ты в армии после университета служил, думаешь, в монашках ходила?» – «Мама!» – «Что – мама? Я уже сорок лет тебе мама. И я тебе давно советую сделать девчонкам генетическую экспертизу! Они родились через восемь месяцев после того, как ты из армии вернулся!» – «Мама, они родились недоношенные! Это же двойня!» А бабушка: «У них общий вес был пять килограммов! Ничего себе недоношенные!» Тут папа зарычал. Я испугалась, думала: «Всё! Задушит!» и бросилась на кухню. Но бабушка на кухне была уже одна, пила мятный чай, а папа рычал в спальне, раздирая чемодан на половинки.
Я метнулась к Ленке за подмогой. У Ленки нервы железные. Она пару фраз из перепалки послушала и снова наушники надела. Поэтому я схватила Ленку за руку и потянула в сторону спальни. Ленкин строгий вид успокаивает всех в нашей семье. Ленка стала упираться, потому что я отрывала её от самого захватывающего эпизода «Теории большого взрыва». Пока я её убедила, папа с чемоданом был уже в коридоре. «Девчонки! – крикнул он. – Вот вам по десятке на карман, подарки под кроватью, я в командировку, буду через неделю». И хлопнул дверью. На стук двери из кухни выскочила бабушка. «Ты куда это?» – крикнула она, но папу уже сдуло. Мы с Ленкой побежали в спальню выуживать из под кровати свои подарки. Это были новенькие айфоны. Мы запрыгали как сумасшедшие и закричали «йес!». Третий подарок, видимо, предназначался бабушке: на коробке было написано: «Классика советского жанра».
Мы попёрли подарок на кухню. Но бабушка даже не взглянула на коробку. В одной руке она держала свой пенсионерский телефон с большими кнопками, а в другой – записную книжку. Она до сих пор не понимает, что в телефоне тоже есть записная книжка. Увидев нас, она закричала: «Почему ваша мать не отвечает на звонок?!» Мы ей объяснили, что по условиям лечения мама не может пользоваться телефоном. «Она обалдела! Кукушка! Что, её здесь бы не вылечили? У нас самая лучшая медицина в мире!» – «Ага, – вставила Ленка. – И самое лучшее образование». Но бабушку с курса сбить было невозможно. «Бросила семью! Чем она думает! Приедет к разбитому корыту! Куда мог усвистать ваш отец седьмого марта?» – «В командировку!» – хором сказали мы. «Дурочки! Седьмого марта в командировки не ездят! Седьмого марта ездят только к любовницам! Я так и знала, что с вашей матерью он заведет себе любовницу!» Жесть! Я поймала себя на мысли, что, хотя она мне и бабушка, но я её ненавижу! А Ленка посмотрела на неё, как зоолог на муху, и говорит: «Ну, ты должна торжествовать. Сбылись твои пророчества. Ты же так не любишь нашу маму». – «Причём тут любовь? – зашлась бабушка, даже глаза закатила. – Я вашу мать с её детства знаю и уже привыкла к ней. А что за насекомое выбрал ваш отец теперь? С его-то дурным вкусом на женщин! Какая-нибудь зелёная длинноногая гусеница с силиконовой грудью! Тьфу! Звоните отцу, пусть сейчас же возвращается!» – «Сама звони, – огрызнулась Ленка. – Он из-за тебя сбежал». – «Он не отвечает на мои звонки!» – «Я бы тоже не стала», – припечатала Ленка, взяла меня за руку, затянула в комнату, захлопнула дверь перед бабушкиным носом и закрылась изнутри на ключ. Бабушка начала долбить в дверь, кричать про нашу невоспитанность, которую мы, конечно же, унаследовали от мамы. Мы с Ленкой вставили наушники и врубили звук. Но я была просто в осадке от всего, что я услышала от бабушки, и никак не могла собрать себя в кучу. Закачала любимую музыку на новый айфон и легла спать. Ночью мне снилась зелёная мохнатая гусеница, которая обвилась вокруг папиной шеи, а он гладил её, как пушистый шарф.
Сегодня я проснулась поздно, настроение отстойное, вставать не хотелось. Ленка уже усвистала со своим малолеткой. Он, походу, заходил за ней. На Ленкином столе валяется веник мимозы. На моём столе стоит роза, которую мне вчера подарили в классе – как бы от мальчиков, но Юля Кулакова сказала, что розы от родительского комитета покупала и раскладывала на парты её мама. (Наверное, поэтому роза уже завяла. Соня говорит, что у кулаковской матери жуткая энергетика).
В Ленкином классе мальчики испекли девчонкам три торта и пели песни под гитару. Это так миляшно! А наши, я думаю, даже яичницу пожарить не могут. И хорошо, что не могут, а то преподнесли бы каждой из нас к празднику по два жареных яйца в виде восьмёрки. По приколу.
С кухни несет горелым. Это бабушка нажарила оладушков. Я прислушиваюсь к звукам – как только она прошаркает в гостевую комнату, чтобы прилечь отдохнуть, я выскочу из квартиры и побегу в «Шоколодницу» – позавтракать. Раньше я ела бабушкину стряпню из вежливости, но теперь вся моя вежливость испарилась. Пусть сама давится своими непропечёнными но зато подгорелыми оладушками. Но бабушка всё гремит и гремит там на кухне, и я продолжаю писать в дневник.