Вот выздоровею, Люций, и мы с тобой на дачу уедем, насовсем. Всё. Меня на пенсию уходят. И не только меня. Маргарита собрала нас между праздниками на педсовет. Зачитала официальный приказ. Гимназию нашу всё-таки сливают. Со школой здоровья. В школе здоровья учителя все молодые. В параллели три класса. Наших детей по трем классам раздербанят. Тех, кто останется в школе. А никто не останется. Всех заберут. Не на тех родителей нарвались. Наши родители детям знания хотят дать, а не здоровье. Здоровье они детям в других местах добывают. А учителя наши все – на выход с вещами и знаниями, на пенсию, то есть. Кроме географички, конечно. Ей предоставят место. Да и ладно. Сама бы я не решилась. А ведь пора… Нервы ни к черту. Я даже не знаю, как я перед своими детьми теперь появлюсь после вчерашнего рыдания. Девчонка, соплюшка, довела меня до такого состояния, что я самой себя испугалась.
Но, честно сказать, я сначала другого испугалась – что дети мои на демонстрацию геев наткнутся. Пришла я на место встречи загодя, за полчаса, учитель ведь должен быть в пункте сбора первым. Стою, смотрю, мимо идут какие-то странные вихлястые молодые люди с плакатом. А на плакате знаешь, что? Фашист со свастикой на рукаве целуется с советским солдатом в пилотке со звездочкой. И внизу подпись: «Геи победят любую войну». Опускаю глаза от плаката и знаешь, кого я вижу? Сашу Гукину, училась она у меня в классе, недолго, правда, грудь ещё хотела себе отрезать, помнишь? На голове – один чубчик, в ухе сережка. Я не успела рот открыть от изумления, подъезжают два автозака, всех вихлястых с плакатом вместе окружают и запихивают внутрь. И вовремя. Иначе их бы камнями закидали, честное слово. Народ вокруг так и рвался их порвать. Представляешь мое состояние?
Ладно, геев увезли, я, честно, сказать, выдохнула. Цветы возлагать – это же моя личная инициатива была. Если бы с моими детьми что случилось, – ну, загребли бы случайно, за компанию с геями, – я не знаю, что бы со мной было. Умерла бы, наверное, прямо на месте. Стою, меня всю колотит. Дети собираются. Я велела всем принести цветы кто какие может. Смотрю, Кулакова пришла без цветов. Я спрашиваю: «Что, Юля, на пару гвоздик денег не нашлось?» А она мне: «А я и не собиралась ничего возлагать. Я пришла у Насти Погодиной свой телефон забрать. Забыла у неё вчера». Я ей: «Неужели ты не почтишь память своих прадедов?» А она мне: «Моего прадеда, наверное, ваши деды расстреляли. Он в штрафном батальоне был. На его батальон танки наступали. Они поняли, что умирать бессмысленно. Хотели отступать. А их сзади заградотряд расстрелял. Его друг уцелел, рассказал после войны моей прабабушке. Всё, что мы с мамой хотим – забыть про эту войну. Мы дома о ней никогда не вспоминаем». Я ей говорю: «Оба моих деда героически погибли. Один под Сталинградом, другой – ещё в начале войны, в Бресте. Никак они не могли твоего прадеда расстрелять». А она мне: «Они погибли, потому что преступные полководцы бросали солдат на бессмысленную гибель. Бестолково они погибли, как скот на бойне». Повернулась и ушла. Я и ответить уже не могла. Чувствую, что не владею собой, слёзы и рыдания душат. Дети мои перепугались, девчонки бумажные платки протягивают, бутылки с водой. Кое-как цветы возложили и по домам. Надя Беленькая и Соня Ильина ко мне подошли, предложили домой проводить. Я отказалась. Я же не при смерти.
Всё, Люций, в жизни перевернулось, перепуталось и перемешалось. Белое, чёрное, красное, голубое и розовое. Жизнь стала серо-буро-малиновая. Цвет отвратительный. Раньше всё было проще. Только три цвета. Белое – хорошее, чёрное – плохое, и красное – любовь к родине. Без полутонов и пятидесяти оттенков серого. А теперь даже трудно определиться, на чьей я стороне. Мне вот, Люций, ночью мысль пришла: а вот если бы впрямь все мужики геями стали – стало бы меньше войн и преступлений? Пусть лучше жопы рвут друг другу по взаимному согласию, чем лишают друг друга жизни и насилуют сопротивляющихся женщин.
Раньше и правда без мужиков было никак – ни детей зачать, ни поля вспахать. А теперь без них вполне можно прожить. Сперму из банка взять. От самого умного и красивого. И вырастить детей можно одной. Я вот вырастила. А для чего? Для того, чтобы моя девочка страдала по какому-то мудиле с перекошенными мозгами? Это несправедливо! Несправедливо! А сколько у неё одиноких подружек! Все в поиске. Жизнь-то проходит. Детородный возраст короток. Вот объединилась бы она со своей подружкой Лялей, с которой сейчас в Турцию поехала, родили бы по ребеночку и воспитали вдвоем. Господи, что я такое говорю?! Хорошо, что никто, кроме тебя, не слышит. Но мне так хочется, чтобы моя девочка была счастлива. И чтобы у меня был хорошенький и умненький внук. Или внучка. Пока я ещё не одряхлела и могу радоваться маленьким детям. Я же теперь буду совершенно свободна. Я бы помогала. Сейчас же всё так легко: детское питание – какое хочешь, памперсы опять же, не надо пеленки десять раз за ночь менять. И стирать их потом целый день натертым на терке детским мылом. И гладить с двух сторон. А какие теперь для детей одежки! Закачаешься! Лучше, конечно, родить девочку, для девочки выбор в магазинах больше. Ей прически можно делать, банты вязать. Эх! А пока у нас с Катей одно общее занятие на двоих – депрессия…
Так не пойдет, Люций. Нельзя раскисать. Надо жить в предлагаемых обстоятельствах, других же нет. Завтра наберусь мужества и снова пойду в школу. Осталось всего ничего. Дотяну как-нибудь. Сейчас вот встану и пойду готовиться к урокам. Надо достойно завершить дело всей жизни и поставить на школе точку. Я права, Люций? Конечно, права. А потом займусь собой. На йогу пойду или на танцы живота. Представляешь меня, трясущую бедрами? А чего мне будет стыдиться? Я уже не буду училкой. Освобожденная от школьных рамок приличия женщина третьей молодости! Как тряхну стариной, все попадают… А ещё в Интернете зарегистрируюсь на сайте знакомств. Вколю ботокс и буду ходить на свидания. И не буду бояться, что мои ученики найдут мою страницу и будут смеяться надо мной. Не будет их у меня больше. Ни драчливого Нгуэна, ни кровопийцы Сутягина, ни язвы Клещинского, ни этой ведьмы Кулаковой. Пусть теперь они другим нервную систему портят. А я – на свободу с чистой совестью! Отпахала весь срок, от звонка до звонка!
Фу, Люций, как ты линяешь! Всё бельё теперь менять придётся. Вот, называется, зазвала кота в постель. Теперь буду стирать последствия.
Саша и Маша
– Саш, это ты там пришёл?
– Я.
– Ну проходи, садись, у меня есть для тебя новости, если ты вдруг не в курсе.
– Хорошие новости?
– Просто отличные.
– Ну давай, рассказывай.
– Мне Маргарита сегодня звонила.
– Какая Маргарита?
– Директриса из Танькиной школы.
– А. И что?
– Кох восстановили на работе. Она вернулась в школу.
– Маш, ну ничего страшного. Таньке осталось пару недель всего, как-нибудь дотянем.
– А хочешь знать, почему Кох восстановили?
– Почему?
– Она представила справку о беременности. На момент увольнения у неё было восемь недель. А беременных по законодательству увольнять нельзя. Так что позволь тебя поздравить! Ты всё-таки будешь отцом ещё раз.
– Сначала пусть докажет, что это я – отец её ребенка!
– Пройдет генетическую экспертизу и докажет. В общем, залетел ты.
– Блин!
– А ведь я, Саша, тебя предупреждала о её намерениях.
– Маш, но давай откровенно. Ведь это ты меня к ней послала. Два раза. Я ведь упирался, как мог. А ты настаивала!
– А презервативами пользоваться тебя мама не учила?
– Не трогай мою маму! Я подумать не мог, что идя к учителю в школу я должен позаботиться о контрацепции!
– А вы что, прямо в школе?!
– В первый раз – да. Она затащила меня в подсобку с матами и там отымела!
– А ты, наверное, кричал «Насилуют!» и вырывался…
– А я понял, что сопротивление бесполезно. Что разумнее расслабиться и получить удовольствие.
– Ну вот, расслабился, теперь понапрягайся!
– Маш, это что же получается? Она моего ребенка кошмарить будет?!
– Кошмарить она будет тебя. А с ребенком, может быть, обойдется. Всё-таки не чужой.
– Девчонки знают?
– Не знают – узнают. Такая информация распространяется со скоростью света.
– Бедная Танька! Вечно ей достается.
– Да уж.
– Может, мне поговорить с Ниной?
– С кем?
– С Кох. Её Ниной зовут.
– О чём ты с ней говорить собираешься?
– Денег ей предложу. Чтобы в школе не появлялась до конца учебного года. Может же у неё быть токсикоз.
– Может.
– А ты с Маргаритой поговори, попроси не распространяться.
– Поговорю.
– Главное, чтобы моя мать не узнала. Зачморит ведь меня.
– От меня не узнает. За остальных не поручусь.
– А ты что, сообщила своим родителям?
– Нет, конечно. Я не хочу опять в больницу маме супчики носить.
– А кто-же тогда остальные, за которых ты не можешь поручиться?
– Саша, Москва – город маленький. Все всё знают. Доброжелатели найдутся, в этом можешь не сомневаться. Это же не шило в мешке, и даже уже не эмбрион, а целый ребенок.
– Отправлю-ка я её на время в какой-нибудь далекий круиз.
– Кого?
– Мать.
– Ага, в Антарктиду…
– Почти. По Средиземноморью. Недели на три.
– Смешно.
– Что смешно?
– Такой большой мальчик, уже сорок лет, а всё ещё боишься мамки.
– Ничего смешного, Маша. Это пожизненное испытание. Рок. И боюсь, мой сын повторит мою судьбу.
– А с чего ты взял, что у Кох непременно родится сын?
– Ну не дочь же! У таких дочери не рождаются. Не должны рождаться.
– А если всё-таки дочь?
– Отберу через суд. Докажу её несостоятельность как матери. Есть все шансы, что суд присудит ребенка мне. У меня полная семья, хорошее материальное обеспечение…
– Да?! А ты меня спросил? Ты спросил меня, хочу ли я воспитывать ребенка Кох?!
– Маш, но ты ведь гуманистка. Ты же не оставишь мою малышку на растерзание её железобетонной мамаше!