— Вы заметили, что Генрих смотрит на север? — заговорил Линли, поднимаясь по ступенькам на постамент статуи. — Фасад школы на востоке, но он в ту сторону и не глядит.
Хейверс быстро оглянулась на статую и ответила:
— Вероятно, он полагает, что в профиль он красивее, вот и обратил его к главному входу.
— Нет, — покачал головой Линли, — он напоминает нам о величайшем моменте своей жизни, потому он и смотрит на север, в сторону Босворта[9].
— А! История предательства и смерти. Гибель Ричарда III. Как это я все время забываю вашу приверженность династии Йорков? Впрочем, разве вы дадите по-настоящему забыть об этом! Вы, должно быть, плюете на гробницу старого Генриха всякий раз, как заходите в Аббатство?
— Это мой ритуал, — улыбнулся инспектор. — К тому же это — одно из немногих доступных для меня удовольствий.
— Не следует отказывать себе в удовольствии, — торжественно кивнула она.
— Вам удалось выяснить что-нибудь полезное за время прогулки с Чазом?
Барбара швырнула окурок на постамент.
— Обидно признаваться, но вы были совершенно правы относительно состояния этой школы. Снаружи все кажется великолепным. Трава зеленая, кусты подстрижены, деревья ухожены, стены в полном порядке, окна только что покрашены, и так далее. Но внутри все такое же, как в «Эребе», — старое, изношенное. За исключением новых зданий на южной стороне, театра, мастерской и общежитий для девочек, все обветшало, в том числе и комнаты для занятий. Лаборатория выглядит так, словно ее не обновляли со времен Дарвина. — Взмахом руки Хейверс охватила весь внутренний двор. — Так с какой стати аристократы посылают сюда своих отпрысков? Моя муниципальная школа была в лучшем состоянии, по крайней мере она была оснащена по-современному.
— Великая тайна, Хейверс.
— Семейная традиция?
— И это тоже. Сын должен идти по стопам отца.
— Мне плохо пришлось, теперь ты помучься? Линли выдавил из себя улыбку:
— Что-то в этом роде.
— А вам нравился Итон, сэр? — с излишней проницательностью спросила она.
Вопрос застал Линли врасплох. Виной тому был не сам Итон, нет; Итон с его старинными зданиями, овеянный древней историей, был прекрасен. Однако родители выбрали неудачный момент, чтобы отослать его прочь из дома. Не следовало отрывать подростка от семьи, переживавшей кризис, разлучать с отцом, погибавшим от беспощадной болезни.
— Да, как и всем, — пробормотал он. — Что вы еще обнаружили, кроме убогого состояния школы?
Хейверс вроде бы намеревалась отпустить еще какое-то замечание насчет Итона, но вместо этого послушно произнесла:
— У них тут имеется какой-то клуб шестиклассников, для выпускников. Он собирается в здании по соседству с «Ион-хаусом», где живет Чаз Квилтер. Там ребята напиваются по выходным.
— Кто именно?
— В клубе состоят только ученики старшего шестого класса, но я так поняла, что требуется пройти обряд посвящения. Чаз сказал, что некоторые предпочитают не вступать в клуб. Как он выразился, они «не проходят ступени инициации».
— Сам он состоит в клубе?
— Разумеется, он же старший префект. Полагаю, он обязан поддерживать великие традиции школы.
— Обряд посвящения входит в эти традиции?
— Очевидно, да. Я спросила его, каким образом вступают в клуб, а он покраснел и пробормотал, что приходится «делать всякие глупости» на глазах у товарищей. К тому же они там напиваются вусмерть. Считается, что выпускник имеет право на две порции спиртного в неделю, но, поскольку эти порции отмеряют другие ученики и они же подсчитывают, сколько порций пришлось на долю каждого, все это давно вышло из-под контроля. Похоже, эти пирушки по вечерам в пятницу сделались довольно разнузданными.
— Чаз не пытается как-то сдерживать этот разгул?
— По правде сказать, я этого просто не понимаю. Он же несет ответственность за их поведение, верно? Какой смысл называться старшим префектом, если он не выполняет свои обязанности?
— На этот вопрос ответить несложно, Хейверс. Весьма полезно иметь в анкете должность префекта. Университетские власти не станут проверять, насколько человек справлялся со своими обязанностями, им достаточно и того факта, что он числился префектом.
— Как вообще он мог сделаться старшим префектом? Если Чаз не способен руководить своими сверстниками, директору следовало это знать.
— Гораздо легче демонстрировать задатки лидера, не будучи старшим префектом, нежели быть хорошим префектом. Под давлением человек меняется. Возможно, именно это произошло с Чазом.
— А может, Чаз настолько смазлив, что директор не устоял перед ним, — проворчала Барбара со свойственным ей цинизмом. — Полагаю, они много времени проводят наедине, не так ли? — Линли бросил на свою напарницу предостерегающий взгляд, и она тут же пустила в ход последний аргумент: — Я же не слепая, инспектор. Чаз — красивый юноша, а Локвуд тут не единственный, кто западает на красивых мальчиков.
— Ну да. Что еще вы узнали?
— Я говорила с Джудит Лафленд, школьной медсестрой.
— А, да. Расскажите, что представляет собой медсестра.
Хейверс давно уже работала с Линли и знала его страсть к деталям, так что она начала с портрета Джудит Лафленд: на вид около тридцати пяти лет, волосы темные, глаза серые, на шее пониже правого уха большая родинка — она пытается прикрыть ее, перебрасывая вперед прядь волос и высоко поднимая воротник блузы, она даже придерживает воротник рукой, чтобы не расходился. Когда говорит, все время улыбается и охорашивается, приглаживает волосы, то застегивает, то расстегивает верхнюю пуговицу блузы, проводит рукой по ноге, проверяя, не морщинят ли чулки.
Это наблюдение показалось Линли наиболее интересным.
— Прихорашивается, как будто кокетничает? С кем именно? Вы были там с Чазом?
— Мне показалось, она ведет себя так с любым представителем мужского пола, а не только с Чазом. Пока мы там были, явился еще один старшеклассник, он жаловался на боль в горле, а она стала смеяться, поддразнивать его, говорила что-то вроде: «Не можешь жить без меня, да?» — а когда засовывала ему в рот градусник, то заодно погладила его по головке и похлопала по щеке.
— Какие выводы?
— Конечно, она не станет крутить любовь с мальчиками, — задумчиво проговорила Хейверс, — как-никак она старше любого из них чуть ли не на двадцать лет, но она нуждается в их восхищении и лести.
— Она замужем?
— Мальчики именуют ее «миссис Лафленд», но обручального кольца у нее нет. Должно быть, разведена. Она работает в школе три года, думаю, она приехала сюда сразу после развода. Ей нужно строить жизнь заново, и ей требуется подтверждение, что она еще сохранила привлекательность в глазах мужчин. Ну, вы знаете, как это бывает.
Сколько раз им приходилось в своей работе сталкиваться с последствиями измен и разводов! Они оба наблюдали первоначальную стадию одиночества покинутого человека, ужас перед перспективой провести всю оставшуюся жизнь без партнера, а затем потребность скрыть неотступный страх под маской жизнерадостности, деловитости, судорожное желание быть при деле. Подобная реакция на утрату характерна отнюдь не только для женщин.
— А что насчет справки, освобождающей от игры?
— Лафленд держит бланки в ящике стола, но ящик не заперт, а амбулаторию никто не охраняет.
— Мэттью мог стащить бюллетень?
— По-моему, вполне мог, в особенности если в тот момент медсестру кто-то отвлек. Судя по тому, как она вела себя нынче, Мэттью вполне мог утащить бланк, пока какой-нибудь старшеклассник пудрил ей мозги.
— Вы обсуждали с ней эту возможность?
— Я только спросила, как выдаются справки. Насколько я поняла, если кто-то из учеников плохо себя чувствует и не может после занятий участвовать в спортивных играх, он идет к Джудит Лафленд, она осматривает его, меряет температуру и так далее, и если он в самом деле болен, выдает ему справку об освобождении от игр. Если больного требуется уложить в изолятор, она передает справку с другим учеником, и тот вручает ее тренеру или бросает в его почтовый ящик, если же болезнь не столь тяжелая, пациент сам относит справку учителю, а потом возвращается к себе в спальню и укладывается в постель.
— Она ведет запись больных, обращавшихся за освобождением от игры?
Хейверс кивнула:
— В пятницу Мэттью не получал такой справки. Запись об этом отсутствует. Однако на протяжении семестра он дважды получал освобождение. Полагаю, во второй раз — это было три недели назад — он мог припрятать справку и выждать подходящий момент, чтобы удрать. Да, кстати. Мы с Чазом наткнулись на Гарри Моранта — он прятался в саду статуй.
— Вы говорили с ним?
— Если это можно назвать разговором. В глаза не смотрит, отвечает односложно.
— И что же?
— Он тоже ходил в кружок, где собирали модели паровозов. Там он и подружился с Мэттью.
— Они стали близкими друзьями?
— Трудно сказать. Мне кажется, Гарри преклоняется перед Мэттью. — Барбара помедлила, нахмурилась, подбирая точные слова.
— Да, сержант?
— Мне кажется, он знает, почему Мэттью сбежал. Он бы всей душой хотел последовать его примеру.
Линли приподнял бровь:
— Это кое-что меняет в нашем раскладе.
— Почему?
— Значит, дело не в классовых различиях. Гарри был несчастлив в этой школе, и Мэттью тоже, и Смит-Эндрю с… — Линли оглянулся на Генриха VII, самодовольного, уверенного, что сумел раз навсегда изменить историю страны.
— Сэр?
— Я думаю, нам пора на встречу с директором.
Кабинет Алана Локвуда выходил окнами на восток, как и часовня, и здесь, как в часовне, было немало элементов, долженствовавших произвести впечатление на посетителей. Широкий эркер — боковые ставни раскрыты и пропускают вовнутрь холодный воздух — вмещал большой стол, покрытый тканью, шесть стульев с бархатными сиденьями и стоячий канделябр эпохи рококо, отлитый из серебра, ярко светившегося на фоне любовно отполированного дерева. Напротив эркера камин, выложенный белыми и голубыми голландскими изразцами, приютил в своем зеве не электрический эрзац ог