— Он прав, Клив. Отложи на потом, идет? Клив задумчиво смерил взглядом Чаза, потом Брайана:
— Ну ладно. Так я пошел. Спасибо за сигареты, Брай. И вообще. — Он вышел из комнаты. Секунду спустя Брайан и Чаз услышали, как он окликает собравшихся на сцене ребят. Девицы при его приближении завизжали, как и было задумано. Похоже, Клив достиг желанного успеха в искусстве гримирования.
Чаз прижал кулак к губам и закрыл глаза, пережидая приступ дурноты.
— Как ты можешь его выносить? — глухо простонал он.
Брайан подтянул к себе стул и уселся. Пожал плечами, улыбнулся все той же приветливой улыбкой.
— Не так уж плох. Просто выставляется. Надо его понять.
— Не имею ни малейшего желания.
Брайан осторожно провел рукой по плечу Чаза.
— Пудра, — пояснил он. — Ты весь ею усыпан, даже брюки. Дай-ка я тебя почищу.
Чаз резко поднялся, отодвинулся от него.
— Скоро каникулы, — продолжал Брайан. — Ты уже решил, поедешь ли со мной в Лондон? Мама отправилась в Италию со своим кавалером, весь дом будет в нашем распоряжении.
Нужно подобрать какое-то извинение, судорожно соображал Чаз. Найти разумную причину для отказа. Ничего не приходило на ум, любой ответ прозвучал бы резко, отвергающе, рассердил бы Брайана. Он не мог так рисковать. Чаз с трудом пытался распутать клубок своих мыслей, но они с каждой минутой все безнадежней переплетались.
— Брайан, — выдавил он из себя, — нам надо поговорить. Не здесь, не сейчас. Надо поговорить, поговорить по-настоящему. Ты должен кое-что понять.
— Поговорить? — округлил глаза Брайан. — Конечно. Сколько угодно. Когда пожелаешь. Только скажи.
Чаз вытер о брюки вспотевшую ладонь.
— Надо поговорить, — упрямо повторил он. Брайан тоже поднялся на ноги и покровительственно положил руку на плечо Чазу.
— Потолкуем, — пообещал он. — На то мы и друзья.
Джон Корнтел должен был начать в десять утра Урок английского в пятом классе, но Эмилия Бонд взялась найти ему замену.
Корнтел проводил Линли в свою комнату в «Эребе». Они прошли не через главный вход, которым обычно пользовались мальчики, а через узкую дверь с западной стороны здания. На этой двери висела медная дощечка с лаконичной надписью: «Заведующий пансионом».
Переступив порог, Линли будто вновь попал в послевоенную Англию, когда все стремились к «практичности» в меблировке: тяжелые диваны и кресла с салфеточками на подлокотниках, прекрасных пропорций столы кленового дерева, лампы с незатейливыми абажурами, на стенах изображения цветов в деревянных рамках. Несомненно, каждая деталь здесь была искусно подобрана, однако в целом обстановка казалась какой-то устаревшей, словно за этими помещениями следила немолодая особа, заботливо сохранявшая все «как при прежних хозяевах».
В том же духе был выдержан и кабинет Корнтела: приземистый стол, громоздкий гарнитур из трех предметов, обитый кретоном в цветочек, стол с откидной доской, где красовался глиняный кувшин и пепельница, доверху набитая окурками. В комнате пахло застоявшимся табачным дымом. Только эта пепельница да книги — вот и все, что принадлежало в этой комнате самому Корнтелу. Книги занимали почти все пространство кабинета — книги на полках, стопки книг под столом, книги, втиснутые в узкие щели по обе стороны от лишенной всяческих украшений каминной доски. Корнтел отдернул скрывавшие окно занавески. Линли отметил, что окно смотрит на «Калхас-хаус» и что дорожка, соединяющая два пансиона, проходит едва ли в двадцати футах от окна. Только занавески могли укрыть обитателя этой комнаты от чужих взглядов.
— Кофе? — предложил Корнтел, направляясь к утопленному в стену шкафчику. — У меня даже есть машина для кофе-эспрессо — хочешь попробовать?
— Спасибо, не откажусь.
Глядя, как его былой одноклассник возится с приготовлением кофе, Линли вновь припомнил реплику Элейн Роли: «Эта ведьма готова наизнанку его вывернуть. По-моему, ей уже это удалось». Он старался понять, характеризуют ли слова экономки и нынешнее состояние главы пансиона и в самом ли деле в них содержится доля истины.
Слишком тонкая кожа у Корнтела, он совершенно не умеет скрывать раздирающие его эмоции, они сквозят в глазах — не зря же он так старательно избегает встретиться с Линли взглядом; в неуклюжих движениях — можно подумать, мозг посылает неточные команды его рукам; в его плечах — он горбится, будто пытаясь вобрать голову и шею в панцирь; в лишенной интонаций речи. Трудно поверить, что эта уже почти не сдерживаемая тревога порождена всего лишь любовью, пусть далее невостребованной. Более того, Линли видел, как Эмилия Бонд смотрела на Джона: если в самом деле крепость его внутреннего мира осаждает страсть, эта страсть, уж во всяком случае, не безответная, а потому желательно было бы понять, что же все-таки гнетет и терзает Джона Корнтела. Линли думал, что догадывается о причинах его мучений. Люди, страдающие одной и той же болезнью, сразу распознают у другого пациента симптомы знакомого недуга.
— Как звали того парня в Итоне, который всегда мог улизнуть от дежурного учителя? — завел разговор Линли. — Ты помнишь его? Кто бы ни дежурил, будь то ночью или в выходной, он заранее знал, как пройдет эта процедура, когда будет обход, в какие спальни заглянут, знал далее, когда его попытаются застать врасплох. Ты помнишь, о ком я говорю?
Корнтел аккуратно вставлял небольшое ситечко в аппарат для приготовления эспрессо.
— Его звали Роутон. Он говорил, что обладает даром предвидения.
— Наверное, — улыбнулся Линли. — Он никогда не попадал впросак, верно?
— И все эти таланты требовались ему лишь для того, чтобы удирать потихоньку в Виндзор к своей красотке. В конце концов он ее обрюхатил. Ты слышал об этом?
— Я помню только, как парни приставали к нему, чтобы он напророчил им насчет экзаменов. Черт побери, раз у него есть дар предвидения, пусть скажет, что старина Джерви готовит нам на вторник к зачету по истории.
Корнтел улыбнулся в ответ:
— Как Роутон всегда отвечал на это? «У меня не получится, ребята. Я предвижу то, что они собираются делать, а что у них в голове, этого я не знаю». Ну, на это ему возражали, что он все-таки может увидеть, как учитель пишет экзаменационные билеты, это ведь уже не мысль, а дело, так что пусть всем расскажет об этом.
— Да, я помню: Роутон принимался подробно описывать, как Джерви сидит за столом и экзаменационные билеты, а потом входит миссис Джерви, одетая в мини-юбку и в белые ботинки из кожзаменителя.
— И больше ничего на ней нет, — расхохотался Корнтел. — Миссис Джерви всегда отставала от моды на пять-шесть лет, правда? Господи, как же Роутон нас смешил всеми этими историями! Я уже много лет и не вспоминал о нем. К чему ты вдруг об этом заговорил?
— Просто подумал, кто же был дежурным учителем в те выходные, Джон? Не ты ли?
Корнтел все еще возился с эспрессо. Из кофеварки вырывался пар, черный напиток начал стекать в стеклянный стаканчик. Корнтел тянул с ответом, разливая кофе в две маленькие чашечки. Затем он поставил чашечки, сахар и сливки на крошечный поднос и установил поднос на столе с откидной доской. Пепельницу он отодвинул, но окурки из нее так и не выбросил.
— Умен ты, Томми. Я и не заметил, как ты подобрался к этому вопросу. У тебя, верно, природный дар для такой работы.
Линли пристроился с чашкой в одном из кресел. Корнтел последовал его примеру — убрал с дороги гитару (две струны порваны, отметил Линли) и уселся на диван. Свою чашку он забыл на столе.
— Мэттью Уотли жил в этом доме, — проговорил Линли. — Ты отвечал за него, а он каким-то образом ускользнул, исчез. Так ведь обстоит дело? Однако мне кажется, что для тебя дело не сводится к той ответственности, которую ты несешь в качестве главы пансиона, что-то еще мучит тебя. Вот я и подумал, не был ли ты в те выходные также дежурным учителем, не был ли ты обязан следить за соблюдением порядка во всей школе?
Корнтел зажал руки между колен, вся поза его выражала беззащитность.
— Да. Теперь ты знаешь самое страшное. Да.
— Насколько я понимаю, ты вообще не совершал в тот вечер обход?
— Я забыл — ты поверишь мне на слово? — Теперь он прямо смотрел в лицо детективу. — Я забыл. В те выходные вообще-то была не моя очередь, но я поменялся с Коуфри Питтом несколько недель назад и совершенно забыл об этом.
— С Коуфри Питтом?
— Он учитель математики и заведующий «Галатеей», общежитием для девочек.
— Почему он решил поменяться? Или это тебе понадобилось?
— Нет, ему. Не знаю почему. Я не спрашивал. Мне-то все равно. Я всегда торчу тут, только на каникулы уезжаю, да и то не всегда… Ну, да тебе это неинтересно. Теперь ты знаешь все. Я забыл сделать обход. Казалось бы, что уж такого? Ребят в школе осталось мало, по домам разъехались, отправились на хоккейный турнир на север. Но если б я честно исполнил свой долг, я бы наверняка поймал Мэттью Уотли, когда он готовил побег. Я знаю — все могло быть по-другому. Но я не сделал обход. Вот и все.
— Сколько раз за выходные полагается проверять школу?
— Три раза в пятницу ночью. Шесть раз в субботу. Столько же в воскресенье.
— В определенные часы?
— Нет, конечно же нет. Какой смысл вообще проверять, если ребята заранее знают, когда появится учитель?
— Всем известно, кто дежурит в тот или иной день?
— Все префекты знают об этом, они заранее получают расписание на месяц. Если что не так, они докладывают дежурному учителю, поэтому им необходимо знать, кто именно дежурит.
— Им сообщили, что ты поменялся дежурствами с Коуфри Питтом?
— Директор должен был предупредить их. Он сам должен был внести изменения в расписание, так у нас принято. — Корнтел наклонился вперед, подпер лоб ладнью. — Локвуд еще не знает, что я забыл сделать обход, Томми. Ему нужен козел отпущения, чтобы не брать вину на себя; ты понимаешь?
Линли не стал обсуждать особенности характера Джона Локвуда.
— Мне придется задать тебе еще один вопрос, Джон. Ты не сделал обход в ночь на субботу и в субботу тоже забыл о нем. Чем ты был занят? Где находился?