— Да. Я получила от него примерно такую записку в пятницу. Он всегда писал нам письмо, благодарил за проведенный у нас вечер. Всегда.
— Он упоминает, что какой-то мальчик видел его, когда он возвращался. Насколько я понял, вы приехали в школу уже после отбоя.
— Они с папой с головой ушли в игру, и мы все позабыли о времени. В среду я позвонила Мэттью, чтобы узнать, не было ли каких-нибудь неприятных последствий. Он сказал, что попался на глаза одному из старшеклассников.
— И тот доложил директору?
— Видимо, нет. Во всяком случае, тогда еще нет. Я так поняла, Мэттью собирался поговорить с ним, объяснить, где он задержался.
— Мэттью наказали бы за опоздание, несмотря на то, что он был у вас?
— Наверное, да. Ученики обязаны вернуться в школу вовремя, невзирая ни на какие обстоятельства. Это вроде бы воспитывает в них ответственность и самостоятельность.
— Какое наказание его постигло бы?
— Возможно, на следующей неделе запретили бы отлучаться из школы. Или ограничились бы выговором. Не так уж это серьезно.
— Для него. А для другого?
— Для другого? — Джин Боннэми в недоумении свела брови.
— Для того, кто видел Мэттью.
— Я вас не вполне понимаю.
Линли и сам только сейчас осознал суть полученной от Джин Боннэми информации. До сих пор он учел лишь одну сторону: префект пансиона Брайан Бирн почему-то не доложил, что ко времени отхода ко сну один из его подопечных отсутствовал. Однако в этом деле есть и другая сторона: не только Мэттью Уотли опоздал во вторник вечером к отбою, но и кто-то другой из воспитанников Бредгар Чэмберс.
14
— Словно песок жуешь! Отвратительная еда, инспектор! Почему это называется «свежие сэндвичи»? Да этого парня надо судить за мошенничество! — Крошки сыра сыпались на бордовый пуловер сержанта. Хейверс сердито смахнула их на пол любимого автомобиля инспектора. Линли попытался с должной строгостью произнести ее имя, но безрезультатно. Барбара продолжала свое: — Мы могли зайти в паб. Пятнадцать минут на перекус — тоже мне, преступление!
Линли печально осматривал выбранный им бутерброд. И мясо, и помидор приобрели нежно-зеленый оттенок. Да, этим питаться не стоит.
— Мне показалось, так будет лучше.
— К тому же, — продолжала Барбара, ободренная его капитуляцией, — с какой стати мы мчимся сломя голову в школу? Это проклятое расследование — точно зыбучий песок. Мы уже провалились по самую шею, а если нам еще подкинут подробностей, мы попадем в очередной тупик и уйдем в этот самый песок с головой, задохнемся.
— Что-то вы путаетесь в метафорах, Хейверс. Она только фыркнула.
— Смотрите сами: сначала все говорили, что Мэттью сбежал из школы, не стерпев классовых различий, дескать, довели его эти снобы. Потом выясняется, что все дело в издевательствах, он-де боялся какого-то садюги. Далее мы кинулись разыскивать извращенца-гомосексуалиста, а теперь возникла новая идея: наш убийца — расист. Ах да, еще Мэтт видел кого-то после отбоя. Тоже неплохой мотив для убийства. — Барбара вытащила пачку сигарет и закурила. Линли поспешно опустил стекло со своей стороны. — Этот завал нам не разгрести. Я уже перестала понимать, о чем вообще идет речь.
— Боннэми сбили нас с толку, да? Хейверс выдохнула густую струю дыма.
— Китаец? Китаец?! Это чушь, инспектор. Мы же оба это знаем. Старик просто свихнулся, это все ностальгия по Гонконгу, а старая дева, его дочь, да у нее тоже глюки. Приветили темноволосого мальчика, стали вспоминать с ним прошлое — и готово: он наполовину китаец.
Линли не спорил.
— Да, может быть. Но кое о чем надо все-таки поразмыслить, сержант.
— О чем?
— Боннэми не знакомы с Джилсом Бирном. Они понятия не имеют, что он когда-то покровительствовал мальчику-китайцу. Эдварду Хоу. Неужели это просто совпадение и они ни с того ни с сего приняли Мэттью Уотли за китайца?
— Значит, вы думаете, что Джилс Бирн заинтересовался Мэттью именно из-за его происхождения, в которое я ни на минуту не верю?
— И все же какая-то связь существует. Они оба мертвы — и Эдвард Хоу, и Мэттью Уотли. Два школьника, пользовавшиеся особым вниманием Бирна. Два мальчика с китайской кровью.
— Итак, вы готовы признать в Мэттью Уотли китайца. Но откуда в нем китайская кровь? Пэтси Уотли родила его от другого мужчины и ухитрилась скрыть свой роман от мужа? Или Кевин Уотли принес домой свое незаконное дитя, а добрейшая Пэтси вырастила его и полюбила, как родная мать? Кто же он такой?
— Вот это мы и должны выяснить. Ответить на этот вопрос могут только супруги Уотли.
Он развернулся на дорожке у школы. Элейн Роли стояла у двери, пытаясь втиснуть младшего внука Фрэнка в старую коляску, в то время как другой ребенок, оставшись на миг без присмотра, довольно метко обстреливал камушками окно эркера. Элейн Роли даже не обернулась посмотреть на проезжавший за ее спиной автомобиль.
— Вот повозится с милыми крошками и забудет даже думать о Фрэнке Ортене, — прокомментировала Хейверс, втыкая окурок в пепельницу. — Похоже, она положила на него глаз, а, инспектор?
— Возможно. Только он-то не слишком поощряет ее, судя по тому, что мы видели нынче утром.
— Да, — вздохнула Хейверс (Линли чертыхнулся про себя: какую возможность для душеспасительной беседы он ей предоставил!), — некоторые люди удивительно упрямо цепляются за свои чувства, поощряй не поощряй.
Линли сделал вид, будто пропустил эту сентенцию мимо ушей. Он прибавил скорости, быстро проскочил подъездную дорожку и остановился перед школой. Пройдя в главный холл, полицейские обратили внимание, что дверь в часовню распахнута и там уже собирается хор. Певчие оставались в школьной форме, на этот раз они не надели стихари, придававшие им столь набожный вид на вчерашней службе. По-видимому, шла репетиция: посреди песнопения, в котором Линли узнал хор из «Мессии», регент нетерпеливо оборвал пение, трижды дунул в свою флейту и заставил начать все сначала.
— К Пасхе готовятся? — поинтересовалась Хейверс. — На мой взгляд, это уж чересчур. Распевают себе осанны и аллилуйи, будто малыша не прикончили у них под самым носом,
— Не регент же его убил, — возразил Линли. Он всматривался в ряды певчих, отыскивая старшего префекта.
Чаз Квилтер стоял в последнем ряду. Глядя на него, Линли попытался разобраться в своих чувствах. Что в этом юноше внушает ему смутную тревогу с первой же встречи? Регент вновь прервал спевку и распорядился:
— А теперь мистер Квилтер, соло. Вы готовы, Квилтер?
— Займемся пока мистером Локвудом, — предложил Линли.
Они прошли через фойе, миновали еще две двери и попали в административное крыло Бредгар Чэмберс. Одна дверь вела в комнату привратника, вторая — в коридор, на стенах которого в витринах стояли кубки, завоеванные спортсменами школы. Вдоль ряда этих почетных трофеев Линли и Хейверс прошли к кабинету директора. В приемной за компьютером сидела секретарша Алана Локвуда. При виде полицейских она с излишней поспешностью поднялась на ноги: это было больше похоже на попытку к бегству, нежели на радушный прием. Из-за закрытой двери по другую сторону приемной доносились приглушенные голоса.
— Вы к директору? — спросила секретарша. — Он сейчас на совещании. Подождите в его кабинете. — с этими словами она проскочила мимо них, распахнула дверь в кабинет Локвуда и жестом пригласила их войти. — Не знаю, как долго директор задержится, — безмятежно произнесла она, покидая посетителей.
— Симпатичная девочка, — проворчала ей вслед Хейверс. — Действует строго по инструкции. Принять со всей любезностью, но в разговоры не вступать.
Линли решил воспользоваться представившейся возможностью рассмотреть висевшие на стене фотографии, отражавшие историю школы. Хейверс присоединилась к нему.
Фотографии охватывали период в сто пятьдесят лет, наиболее ранний иллюстративный материал был представлен поблекшими дагерротипами. Десятилетие за десятилетием воспитанники позировали у подножия памятника Генриху VII, маршировали стройными колоннами по спортплощадке, подъезжали к школе в конных повозках, а затем в микроавтобусах. Чистенькие, улыбающиеся, в одинаковых формах.
— Обнаружили что-нибудь интересное, сержант?
— Девочки появились совсем недавно, — откликнулась Хейверс. — У них наконец-то наступил двадцатый век.
— Да. И еще кое-что.
Она продолжала переходить от фотографии к фотографии, задумчиво пощипывая нижнюю губу.
— Представители других рас, — сообразила она. — Их тоже нет.
— Одно-два неевропейских лица — и все. Два столетия назад это было в порядке вещей. Но в последние десять-пятнадцать лет выглядит по меньшей мере странно.
— Значит, мы возвращаемся к версии с расизмом?
— В любом случае мы не можем просто отбросить ее, Хейверс.
Дверь в кабинет распахнулась. Следователь дружно обернулись, но то был не Алан Локвуд, а его супруга с огромной охапкой цветов, втиснутых в простую глиняную вазу.
Женщина и не подумала остановиться при виде Линли и Хейверс; мимолетно улыбнулась им, приветливо кивнула и понесла цветы на стол, стоявший в алькове у просторного окна.
— Я принесла цветы для конференц-зала, — охотно пояснила она. — С цветами в комнате гораздо уютнее. Алан встречается там с родителями, вот и подумала… — Она легонько поправила туберозы чей сладкий аромат успел уже пропитать душноватое закрытое помещение. — Боюсь, я опоздала. Собрание давно уже началось. Поэтому я принесла цветы сюда. — Кэтлин передвинула серебряный подсвечник, высвобождая место на столе. — Чересчур громоздко, да? И подсвечник, и цветы. — Нахмурившись, она оглядела комнату и, приняв решение, перенесла подсвечник на каминную доску. Там он отчасти загораживал портрет кисти Гольбейна. По-видимому, эта перестановка вполне устраивала супругу директора. Удовлетворенно кивнув, она поправила свисавшую на лоб седую прядь. — Я составляю все букеты для украшения школы. У нас хорошая оранжерея. Впрочем, я ведь вам уже говорила об этом? Я иногда забываю, что я кому сказала, а что нет. Алан говорит, это первый признак склероза.