рови, морщил нос от прикосновения грубой шерсти. Это бывало зимой, когда ветер завывал над рекой, бился о стены набережной, а они вдвоем все равно отправлялись на прогулку, натягивали свои бушлаты и шли в док.
«Папа! Папа! Давай возьмем лодку напрокат!» — «В такую погоду? Ты с ума сошел, мой мальчик». — «Нет, папа, правда! Ну давай, папа, папа!»
Кевин плотно зажмурил глаза, отгоняя от себя этот радостный голос, звеневший среди злобного воя ветра, среди грохота воды, текущей по скату крыши в желоб. Двигаясь с трудом, Кевин оторвался от комода и побрел к кровати. Он уселся на постель, забыв о своей грязной и мокрой одежде, поднес к лицу подушку, глубоко вдохнул, пытаясь уловить нежный запах сына, однако наволочка и простыня были заботливо выстираны, накрахмалены и пахли только лимонной отдушкой, любимым стиральным порошком Пэтси.
Кевин вновь ощутил прилив горечи и гнева. Можно подумать, Пэтси заранее готовилась к смерти Мэтти, все тут прибрала, перестирала его белье, навела в комнате порядок, бережно сложила одежду. Черт бы побрал эту женщину, ей лишь бы аккуратно разложить все по полочкам. Если б она вечно не скребла все подряд, включая самого Мэттью, в комнате остались бы хоть какие-то следы мальчика, еще витал бы его запах. Будь она проклята!
— Кев? — Она уже стоит на пороге, расплывшаяся фигура в неопрятном халате. Подол не выровнен, с одного бока приподнят выше колена, ворот распахнут, грудь того и гляди вывалится, весь шелк в пятнах. Подумать только, Мэттью подарил ей этот халат на Рождество, и что она с ним сделала!
«Полковник Боннэми и Джин сказали, он тебе понравится, мамочка. Они сказали — тебе очень понравится. Ну как, мам? Тебе правда нравится? Я к нему и тапочки купил. Только я не мог разобрать, точно ли они подходят по цвету к драконам».
Кевин пытался найти в себе какую-то опору стену, которая могла бы отгородить его от воспоминаний. Мальчик умер. Умер! Никакая сила не вернет его.
Пэтси неуверенно шагнула через порог.
— Полицейские опять приходили, — начала она.
— И что с того? — Он сам слышал, как злобно звучит его голос.
— Мэтти не сбежал из школы, Кев.
Кевину показалось, что в ее словах проскользнуло облегчение, ее боль смягчилась. Он не верил своим ушам. Какие-то детали, какие-то ничего не стоящие подробности что-то меняют для нее? Их сын мертв. Мертв! Он не уехал в школу, не отправился в гости к друзьям — он мертв, он никогда не возвратится домой.
— Ты слышишь, Кев? Мэтти не…
— Будь ты проклята! Какое мне дело до этого? Что это меняет?
Пэтси вздрогнула всем телом, но не отступила.
— Мы же сказали полицейским, что он не мог сбежать. И мы были правы, Кев. Мэтти не такой, чтобы бегать от неприятностей. Наш Мэтт не такой. — Она сделала еще один шаг. Тапочки глухо стучали по голому деревянному полу. — Они нашли его форму в школе, и теперь они знают, что он был там, когда он… когда его…
Кевин чувствовал, как непроизвольно дергаются, судорожно сокращаются мышцы его тела. Грудь напряглась, глаза горели, в голове стучало.
— Они уже выяснили все о Мэтте. Это из-за того, что он не умел различать цвета. Они знают что он… что он не был нашим сыном, Кев. Я рассказала им, как Мэттью попал к нам. Рассказала о мистере Бирне и как…
— Не был нашим? — взорвался Кевин. — Мэттью не был нашим сыном? Кем же он был тогда, ты, дура? Какое им дело, от кого он родился? Ты слышишь меня, Пэтс? Какое им, сволочам, дело до этого?
— Но им надо во всем разобраться…
— Ничего им не надо. Какая теперь разница?
Мальчика нет. Он мертв. Он не вернется к нам, до чего бы там ни докопались эти полицейские ищейки. Ты поняла меня? Это ничего не изменит.
— Они должны найти того, кто его убил, Кев. Они обязаны это сделать.
— Это не вернет нам Мэттью! Черт тебя побери, это его не воскресит. Ты что, остатка мозгов уже лишилась? Дура! Дура набитая!
У нее вырвался слабый крик, похожий скорее на скулеж забитой собаки.
— Я только помочь!
— Помочь? Господи, это ты-то хотела помочь? — Кевин схватил подушку. Руки, так и не отмытые после целого дня работы, оставили на наволочке черные пятна, такие же следы появились на простыне в том месте, где она соприкасалась с рабочими штанами Кевина.
— Ты пачкаешь постель Мэтти, — устало и сварливо попрекнула его Пэтси. — Теперь мне придется сменить белье.
Кевин резко вскинул голову.
— Зачем? — поинтересовался он. Жена не ответила, и он, дав наконец себе волю, заорал, уже не сдерживая ярость: — Зачем? Отвечай, Пэтси: зачем?
Она не говорила ни слова, только пятилась к двери, как-то неуклюже вывернув руку, прикрывая ею затылок. Кевин знал этот жест: так Пэтси показывала свою растерянность, готовясь к бегству. Он не намеревался отпускать ее.
— Я задал тебе вопрос. Будь добра ответить. Пэтси тупо уставилась на него. Ее лицо скрывалось в тени, глаза казались темными провалами на лице, непроницаемые, бесчувственные, бездумные. Стоит тут и рассуждает о постельном белье,.. только и думает что о стирке… наелась сэндвичей, попила чайку, пообщалась с детективами, а тело их сына тем временем лежит в Слоу в морге, ожидая скальпеля хирурга, который уничтожит последний след его кратковечной, хрупкой прелести.
— Отвечай!
Пэтси повернулась, хотела уйти. Кевин взметнулся с кровати, в два прыжка пересек комнату, схватил жену за руку и резко развернул ее к себе.
— Не смей поворачиваться спиной, когда я с тобой разговариваю. Не смей, ясно тебе?! Не смей!
Пэтси дернулась, вырываясь.
— Пусти меня! — У нее изо рта брызнула слюна. — Пусти, Кевин. Ты с ума сошел, ты болен…
Открытой ладонью он ударил ее по лицу. Пэтси вскрикнула, снова попыталась высвободиться.
— Нет! Не надо!
Он опять ударил ее, на этот раз кулаком, почувствовал, как резко и сильно костяшки его пальцев врезались в челюсть. От удара голова Пэтси мотнулась вбок, она пошатнулась и упала бы, если б Кевин не удерживал ее за руку.
Она вскрикнула только:
— Кев!
Но он уже прижал ее к стене, ударил головой в грудь и принялся неистово молотить кулаками по ребрам. Разорвав на жене халат, он стал наносить удары по ее бедрам, впился ногтями в обнаженную грудь. Он изрыгал самые омерзительные проклятия, какие только знал. Но так и не сумел заплакать.
16
Линли не поехал на подземную парковку, он остановил автомобиль возле вращающейся двери, сквозь которую работники Скотленд-Ярда и посетители проходили в приемную. Секретари и служащие уже выходили из здания, пересекали улицу, направляясь к станции метро Сент-Джеймс-парк. Сержант Хейверс завистливо вздохнула, следя, как они раскрывают зонты под дождем.
— Если б я выбрала себе другую работу, я бы, по крайней мере, питалась регулярно, — пожаловалась она.
— Но вы бы не испытали душевного удовлетворения и восторгов охоты за истиной.
— Именно, именно, — подхватила она. — Хотя, чтобы передать чувства, вызванные во мне встречей с Джилсом Бирном, слово «восторг» покажется слишком слабым. Как это так удачно получилось, что лишь он один посвящен в тайну самоубийства Эдварда Хоу?
— Есть и еще один человек, которому известна эта тайна.
— Кто же это?
— Мать Мэттью.
— Значит, вы поверили в эту историю? — А разве вы можете ее опровергнуть? Барбара фыркнула:
— Эта — как ее — Рена, кажется? Сидела, прижавшись к нему, поглаживала его, успокаивала, если мы уж слишком на него давили. Да уж, наш Джилс — любитель экзотических дам. Чем он их так привлекает? Господи, я этого понять не могу. Почем знать, может быть, у Эдварда Хоу имелась сестра, кузина, еще кто-нибудь, и эта малышка чересчур сдружилась с нашим приятелем Джилсом, а когда он обработал ее и Мэттью был уже в проекте, он ее бросил. Эдди узнал, что его наставник, его божество — колосс на глиняных ногах, и спрыгнул с крыши часовни.
— Красивая теория, сержант. Прекрасное сочетание греческой трагедии и средневекового моралите. Боюсь только, она совершенно неправдоподобна. Неужели, по-вашему, юноша покончил с собой только оттого, что узнал о дурном поступке Джилса Бирна, о его неверности, каком-то нравственном изъяне, неисполнении долга — не важно, Что там еще.
— А чем плоха моя теория? Я буду крепко держаться за нее, и вам советую. Попомните мое слово, Джилс что-то от нас утаивает. Готова поставить последний пенни — малышка Рена посвящена в это. Он лжет в глаза и не краснеет, но Рена ни разу за всю нашу встречу не подняла голову. Вы заметили — она избегала наших взглядов?
Линли кивнул:
— Да, это как-то странно.
— Давайте перепроверим его историю насчет родов в Эксетере. Сколько там может быть больниц? Рождение ребенка должно быть зарегистрировано. Нельзя верить Бирну на слово.
— Верно, — согласился Линли, распахивая дверь машины. — Пошлите туда констебля Нката. А мы тем временем выясним, какая информация поступила из Слоу.
Они быстро перебежали улицу под дождем и укрылись в приемной Нового Скотленд-Ярда. Две секретарши болтали с одетым в форму констеблем, охранявшим перегородку, — за этим барьером начиналась недоступная для посторонних зона полицейского штаба. Руки констебля покоились на металлической табличке с требованием предъявить удостоверение или временный пропуск. Линли и Хейверс достали свои удостоверения, и тут секретарша спохватилась:
— К вам посетитель, инспектор. Ждет с половины пятого. — Она кивнула в сторону стены, где был навеки закреплен хорошо освещенный том, на каждой странице которого описывались деяния и подвиги того или иного служащего полиции. Под ним на металлическом стуле сидела девочка в школьной форме, с ранцем под мышкой. — Ранец она прижимала к себе так крепко, словно боялась, как бы его не отняли. Девочка пристально смотрела в дальний конец комнаты, на пламя вечного огня.
Линли уже слышал ее имя, видел ее лицо на фотографии в принадлежавшем Мэттью отсеке «стойла» в Бредгар Чэмберс, но для него стало неожиданностью, что она выглядит настолько старше своих тринадцати лет. Смуглая кожа, черные или почти черные глаза, точеные черты лица. Ивоннен Ливсли, подружка детства Мэтта.