захватывая всех и все, что входило в круг его бытия.
Тогда он с легкостью предал Престона, он извинял свою измену необходимостью сделать все ради спасения семейной чести, а на самом деле он возненавидел Престона за то, что тот, не справившись со своей болезнью, со своей бедой, сошел с пьедестала, отведенного Чазом старшему брату, за то, что брат обманул его, прикидываясь ни в чем не повинным, и тем самым жестоко уязвил его гордость. Вот почему Чаз отказывался даже разговаривать с Престоном, когда обвинения, выдвинутые против него, подтвердились, вот почему он даже не проводил его, когда Престон покидал школу, не ответил на его письмо. И он отказывался видеть какую-либо связь между холодностью, которую продемонстрировал Престону, и решением брата навсегда уехать в Шотландию.
Утратив брата, он бросился за помощью к Сисси, она стала источником его существования, ему казалось, что даже его кровь бежит по жилам только благодаря близости Сисси. За семь месяцев из подруги она превратилась в единственное прибежище, вдохновителя его творчества, в единственный объект всех помыслов, в манию, в одержимость, ибо в ее отсутствие ни о ком и ни о чем другом он не мог думать. Но он погубил и Сисси своим эгоизмом, как прежде погубил брата, он уничтожил ее, не сумев обуздать свою ненасытность.
И с той же безответственностью он привел в движение механизм, уничтоживший Мэттью Уотли. Не задумываясь о последствиях, он дал Кливу Причарду прослушать пленку, более того, Чаз испытал тайное удовлетворение при виде растерянности на лице этого мерзавца: подумать только, его Клива, перехитрил какой-то третьеклашка, жалкий муравей, которому он лишь из милости позволяет существовать. Чаз настолько упивался реакцией Клива, что забыл о всякой осторожности. Клив потребовал назвать имя мальчика, сделавшего запись, назвал наугад нескольких, в том числе Мэттью Уотли, и по лицу Чаза без труда прочитал ответ. Это он, он сам, собственными руками выдал Мэттью Кливу. С него все началось.
Да, все эти жертвы связаны между собой — Престон, Сисси, Мэттью, а теперь судьба расправится и с Кливом. Это он — носитель болезни, постигшей их всех. Есть только одно средство, но Чазу было слишком страшно, ему не хватало мужества, не хватало решимости, силы воли. Он презирал себя: дни ползли, а он все никак не мог сделать то, что должно. Однако он уже знал, каким будет его решение.
Свою комнату в «Калхас-хаусе» Клив Причард превратил в святилище Джеймса Дина. Изображения этого актера висели повсюду: вот он шагает по улице Нью-Йорка, запихнув кулаки в карманы куртки, подняв навстречу морозу воротник куртки; вот он карабкается на нефтяную вышку в фильме «Великан», баюкает на руках умирающего Сэла Минео в «Мятежнике», позирует рядом с «порше», ставшим причиной его гибели, хмурится в камеру, снимаясь для десятков постеров и календарей, нашедших теперь прибежище в комнате Клива; курит на фоне декораций «К востоку от Эдема». Входя в комнату Клива, посетитель переносился в другую страну, в другую эпоху, на тридцать лет назад.
В комнате имелись и другие декорации, способствовавшие тому же впечатлению: бутылки из-под кока-колы на подоконнике, у окна — старый стул, явно американского происхождения, на рабочем столе — хромированный проигрыватель и три меню, предлагавшие гамбургеры, хот-доги, картофель фри и молочный коктейль. На книжном шкафу с высокими теннисными бутсами соседствовала небольшая неоновая вывеска «Кока».
Анахронизмом в этой обстановке казались фотографии самого Клива и его товарищей: школьная команда регби, Клив в форме фехтовальщика — эти две фотографии были пристроены на одежном шкафу — и третья на столе: Клив стоит за спиной напуганной немолодой женщины, одной рукой обхватив ее за плечи. Для этого снимка Клив наголо обрился, оставив лишь узкую дорожку волос посреди головы, панк-рокерский гребень, выкрашенный в синий цвет и уложенный несколькими зазубринами, словно у динозавра. Оделся Клив в черную кожу, подпоясавшись металлической цепью.
Реальный Клив Причард, вошедший в комнату в сопровождении директора, поразительно отличался от этого фантастического образа. Трудно было поверить, что юноша в традиционной школьной одежде, с отросшими, аккуратно причесанными волосами, в начищенных ботинках, безупречно чистом свитере и брюках и есть тот Клив Причард, которого Линли видел на фотографии.
Услышав, что Чаз Квилтер опознал истязателя на пленке, записанной Мэттью Уотли, услышав о комнате, обнаруженной полицейскими над сушильней в «Калхасе», Локвуд не колебался ни секунды. В присутствии Линли и Хейверс он позвонил из своего кабинета в Северную Ирландию, в гарнизон, где служил последние полтора года в звании полковника отец Клива. Разговор с полковником Причардом оказался достаточно коротким. Клив исключен из Бредгар Чэмберс. Таково решение директора, совет попечителей будет о нем уведомлен. Обстоятельства таковы, что апелляция рассматриваться не будет. Было бы желательно, чтобы полковник прислал кого-нибудь забрать сына.
Далее последовала пауза — Линли и Хейверс, сидя возле телефона, слышали резкий, привыкший отдавать команды голос полковника, тщетно пытавшегося протестовать. Директор оборвал его столь же начальственным голосом: «Ученик был убит. Можете мне поверить: Клива ожидают куда большие неприятности, нежели исключение». Решив эту проблему, Локвуд отвел Линли и Хейверс в комнату Клива, а сам отправился на поиски юноши.
Клив подметил, как Линли смотрит на его фотографию, и с ухмылкой подмигнул следователю.
— Это я с бабушкой, — пояснил он. — Ей жуть как не понравилась моя прическа. — Усевшись на краю постели, Клив сбросил с себя свитер и принялся закатывать рукава рубашки. По-юношески нежная кожа на сгибе левой руки была изуродована татуировкой — кривоватый череп и скрещенные кости. Скорее всего, художник орудовал перочинным ножом и чернилами.
— Круто, а? — спросил Клив, убедившись, что Линли заметил татуировку. — В школе приходится ее прятать, но девицы от нее тащатся. Вы же знаете, их главное подогреть.
— Опусти рукав, Причард, — приказал Локвуд. — Немедленно. — Директор сморщился, словно учуяв отвратительный запах, прошел через комнату, распахнул окно.
— Раз-два, все дела, дыши глубже, Локи, — захихикал Клив. Локвуд не отходил от окна. Юноша и не подумал опустить рукав рубашки.
— Сержант, — коротко распорядился Линли, не обращая внимания на препирательства между учеником и директором.
Хейверс привычно и буднично произнесла предписанное законом предупреждение: Клив имеет право хранить молчание; все, что он скажет, будет записано и может быть использовано как свидетельство против него.
Клив притворился, будто донельзя удивлен этими формальностями, но взгляд его затравленно метался: он знал, что подразумевают эти казенные формулы.
— Че такое? — спросил он. — Мистер Локвуд самолично вытащил меня с урока музыки — между прочим, я играю соло на саксе, — у меня в комнате сидят копы и таращатся на фотографию моей бабки, а теперь мне еще зачитывают мои права? — Клив подцепил ногой стул и вытянул его из-за стола. — Что ж, облегчите душу, инспектор. Или в этом больше нуждается наш сержант?
— Это неслыханная дерзость… — Локвуд задохнулся, не находя слов.
Клив искоса глянул на него, но продолжал обращаться к Линли, задавая все более наивные с виду вопросы:
— А зачем здесь Локвуд? Или он тоже имеет отношение к делу?
— Таковы правила, — пояснил Линли.
— Какие правила?
— Правила, согласно которым проходит допрос подозреваемых.
Деланную улыбку сдуло с лица Клива.
— Неужели вы… Ну ладно, директор поставил мне кассету, я ее прослушал. За ушко и на солнышко, и отец с меня шкуру спустит, с этим все ясно. А дальше-то что? Ну разобрался я маленько с Гарри Морантом. Наглый мальчишка, его требовалось проучить. Что тут такого?
Сержант Хейверс склонилась над столом, поспешно записывая каждое слово. Дождавшись паузы, она нащупала стул и села, не переставая писать. Локвуд, стоя перед окном, картинно скрестил руки на груди.
— Ты часто заходишь в амбулаторию, Клив? — спокойно спросил Линли.
— В амбулаторию? — переспросил Клив, то ли с искренним недоумением, то ли выгадывая время. — Не чаще, чем другие ребята.
Это не ответ, подумал Линли и продолжал уже более требовательно:
— Но ты знаешь про бланки, освобождающие от участия в спортивных играх?
— А что я должен про них знать?
— Где они хранятся. Для чего они нужны.
— Это всем известно.
— Ты и сам ими пользовался. Случалось ведь, что ты ленился участвовать в матче или у тебя были более срочные дела — подготовиться к экзамену, закончить письменную работу.
— Ну и что с того? То же самое проделывают все ребята в старшем классе. Идешь в амбулаторию, с полчасика кокетничаешь с Лафленд, весь такой влюбленный, и она дает тебе бумажку. Хоть каждый день. — Он улыбнулся, по-видимому, самоуверенность не так уж надолго покинула этого юнца. — Пусть ваш сержант зачитает права всем, кто наведывается к Лафленд. Правда, времени на это уйдет немало.
— Значит, получить бюллетень очень просто?
— Если знать, как за это взяться.
— А пустой бланк? Бланк, который миссис Лафленд не заполнила и не подписала?
Клив опустил глаза на свои руки, попытался оторвать заусеницу на указательном пальце правой руки и промолчал.
— Причард! — предостерегающе произнес Локвуд. Клив ответил директору вызывающе-пренебрежительным взглядом.
— Итак, пустые бланки тоже легко раздобыть, не так ли? — настаивал Линли. — В особенности если в этот момент миссис Лафленд отвлекут другие мальчики. Еще кто-нибудь явится пококетничать с ней, как ты выразился. Итак, я полагаю, ты украл из ее стола справку, освобождающую от игр — один бланк, а то и несколько, на случай, если с первого раза не сработает.
— На пушку берете! — отбрехался Клив. — Понятия не имею, о чем вы говорите. Какой план? Чей план?
— Ваш план — план похищения Мэттью Уотли. Клив коротко фыркнул: