– Куласова, вам плохо?
Она отрицательно затрясла головой и прошептала, округлив глаза:
– Александра Ефимовна, а нас из комнаты выгнали. Там полиция.
– Что за чушь? Какая полиция, зачем? – я взяла девушку за рукав халата и отвела к большому окну, вдоль которого были установлены лавки. – Садитесь и расскажите нормально.
Она опустилась на лавку, стянула с головы колпак и, комкая его в руках, заговорила, глядя на меня снизу вверх.
– Понимаете, я сегодня дежурная, пришла раньше, никого не было еще. Ключи получила у лаборанта, она сказала, что в вашей комнате сегодня занимаемся, а Сергея Юрьевича не будет. Потом Игорь Иванов пришел, мы ванну открыли, а там…
– Что?
– Труп.
– Да? А вы что надеялись там найти?
– Александра Ефимовна, там не только наш труп, ну который препарат. Там другой труп, женский. Целый… и не в саване. – Девушка облизала губы и жалобно посмотрела на меня: – Я так испугалась, что заорала на всю кафедру. Прибежала лаборант, сразу полицию вызвала и заведующего.
Я села рядом с ней и строго сказала:
– Куласова, возьмите себя в руки. Что же вы будете делать на кафедре оперативной хирургии? А на кафедре судебной медицины? Там бывают трупы в таком состоянии, что нормальному человеку даже в фантазиях не явится.
– Я… я растерялась. Очень страшно.
– Все-все, хватит. Пойдите сейчас в медпункт, пусть вам там успокоительного дадут. И можете идти домой, я освобождаю вас от занятий. Хотя, похоже, их сегодня и так не будет.
– Мне полицейские сказали не уходить.
– Тогда посидите тут, не вставайте. Будете нужны – они вас позовут.
Я встала и пошла к лестнице, ведущей на четвертый этаж, где располагалась кафедра нормальной анатомии. Оказалось, что попасть туда не так-то просто – на каждом этаже дежурил сотрудник полиции, и мне приходилось показывать пропуск, удостоверявший, что я доцент кафедры. В холле четвертого этажа меня встретили очередной полицейский и заведующий, растерянный и какой-то помятый. Ну да, у него же сегодня не должно быть двух первых пар, он спокойно отсыпался дома, откуда его и вызвали.
– Здравствуйте, Александра Ефимовна, – он сжал мою руку и пробормотал: – Надо же, какая беда у нас.
– Что, это кто-то из наших? – глядя на его растерянное лицо, спросила я, в душе надеясь, что это не так.
– Не дай бог, что вы, Саша! – охнул заведующий. – Нет, это совершенно посторонняя женщина.
– Документики ваши позвольте, – вмешался полицейский, решивший, видимо, что предоставил нам достаточно времени для обмена информацией.
Я протянула пропуск.
– Ого, Гельман, значит? – протянул полицейский. – Начинается. Фимы Клеща родня какая-то?
– Выбирайте выражения, будьте так любезны, – ледяным тоном попросила я. – Какой он вам Фима? Вы ему в дети годитесь. Кроме того, какое отношение к вашему визиту имеют мои родственные связи?
– А как знать? Почему-то труп нашли именно в той комнате, в которой вы ведете занятия, – сказал полицейский, возвращая мне документ.
– Какое блестящее умозаключение! Разумеется, это я вчера вечером из дома привезла, у нас уже прятать негде! – разозлилась я, и заведующий снова сжал мою руку:
– Александра Ефимовна, вы бы аккуратнее. Не надо так…
– Как?
– Агрессивно.
Полицейский внимательно наблюдал за нашим диалогом и попутно, как я заметила, изучал меня. Интересно, тоже думает, что у дочери криминального авторитета на лбу должно быть что-то написано?
В дверях моей учебной комнаты показался эксперт, снимающий на ходу резиновые перчатки.
– Следователь просит преподавателя зайти.
Я выдернула руку из влажных от волнения пальцев заведующего и пошла в комнату. Там работало несколько человек. Кто-то что-то писал, кто-то снимал отпечатки, что лично мне показалось делом совершенно бессмысленным – проходимость учебной комнаты очень высокая, каждый студент непременно что-то здесь потрогал. А есть еще я, лаборанты, другие ассистенты кафедры – словом, множество людей.
На цинковой крышке ванны, установленной справа от двери, лежал труп женщины, который осматривал полный лысоватый дядька, чем-то неуловимо похожий на моего отца. Бросив беглый взгляд на труп, я поняла, что он точно «не наш». В моем распоряжении неотпрепарированных трупов сейчас не было, а этот явно не тронут рукой анатома.
За моим столом сидела худенькая рыжеволосая девушка, по виду лет двадцати. Но когда я подошла ближе, оказалось, что лет ей не меньше, чем мне, просто забранные в хвост волосы и лицо почти без косметики сильно ее молодили.
– Здравствуйте. Я следователь прокуратуры Ряжская Евгения Анатольевна, – представилась она, показав удостоверение. – А вы, я так полагаю, Александра Ефимовна Гельман-Сайгачева, доцент кафедры нормальной анатомии, которая ведет занятия в этом кабинете? Вы присаживайтесь.
Я кивнула и села на стул, который обычно занимали пришедшие на зачет студенты. Довольно странное ощущение – сидеть по другую сторону стола и чувствовать себя ровно так, как чувствовали себя мои студенты, отвечая по билету.
– Александра Ефимовна, когда вы в последний раз открывали ванну с препаратами?
– Ту, что у окна, вчера, а ту, что у двери, дня три назад.
– А по какому принципу вы их открываете? – прикусив кончик ручки, спросила Евгения Анатольевна.
– По тематическому. В дальней ванне в основном отдельные препараты, органы. А в ближней – мышечно-нервный препарат и полиорганный.
– То есть в ближней ванне было два трупа целиком?
– Ну как целиком? Один отпрепарирован таким образом, чтобы видны были сосуды и нервы, на нем нет кожи. Второй – чтобы обнажился только органокомплекс, – объяснила я. – Вчера нам нужны были только препараты желудка и печени, поэтому полиорганный мы не вынимали.
– А как вы их различаете?
– Нервно-мышечный – мужской, в зеленом саване, а полиорганный – женский, в красном.
– Что-то жутковато, – поежилась следователь. – Я-то думала, что давно перестала испытывать эмоции при виде трупов, но у вас тут просто…
Я чуть улыбнулась – такое впечатление обычно и производили наши препараты на людей неподготовленных. Со временем студенты привыкают к этому, но в первые несколько дней бывает всякое.
– А каким образом трупы попадают к вам?
– Из морга.
– Нет, это понятно. Но по какому принципу?
– Либо бесхозные, либо те, кто при жизни завещал свое тело науке. Но таких сейчас почти не бывает. Так что обходимся невостребованными, это в основном бомжи. Риск есть, конечно, туберкулез, к примеру, но мы стараемся отбирать как можно тщательнее.
– Я бы покурила, – вдруг сказала следователь, – здесь где-то можно?
– Вообще у нас не курят, но думаю, что сегодня шеф сделает исключение. – Я встала и набросила на плечо ремень сумки. – Идемте в мой кабинет.
Поднявшаяся из-за стола Ряжская оказалась чуть выше меня и, судя по крепким икрам, обтянутым колготками, увлекалась чем-то вроде бега или коньков. Заметив, что я смотрю на ее ноги, следователь пояснила.
– Мастер спорта по бегу на коньках. Не стоит, конечно, юбки носить с такими лытками, но начальство категорически запрещает брюки.
– Нормальные ноги, просто икроножные мышцы хорошо выражены, – пожав плечами, я вышла из комнаты и направилась в свой кабинет, располагавшийся в правом крыле кафедры у пожарного выхода.
– Проходите, Евгения Анатольевна, садитесь, я сейчас форточку открою.
Она отстранила меня, подошла к окну, сама открыла форточку и уселась на подоконник.
– Ничего, если я так? Люблю подоконники.
Я пожала плечами:
– Да ради бога.
Мы закурили, я потянулась к кнопке электрического чайника и вопросительно взглянула на следователя. Та радостно кивнула:
– Ой, было бы замечательно. Я вторые сутки на ногах, кофе бы не помешал.
– Вторые сутки? Это что ж у вас, личная пятилетка?
– Нет, это катастрофическая нехватка сотрудников. Нагрузка большая, а выхода нет.
– А в адвокаты? – вынимая из шкафа банку кофе и чашки, спросила я.
Евгения Анатольевна махнула рукой:
– Нет. Какая адвокатура? У нас династия – дедушка, бабушка, папа, мама и я. Дома не поймут.
Меня интересовал один вопрос, задавать который я по понятным причинам не спешила. Как скоро она спросит меня о моих родственниках? Об этом неминуемо заходила речь при каждом столкновении с сотрудниками правоохранительных органов. Такова уж, видимо, моя судьба – быть дочерью криминального авторитета и женой его доверенного человека. В том, что и эта девица обязательно его задаст, я почти не сомневалась, оставалось только понять, в какой именно момент это произойдет.
– Вы давно на этой кафедре работаете? – с наслаждением затягиваясь сигаретным дымом, спросила Евгения Анатольевна.
– С момента окончания академии.
– То есть врачом вы не работали?
– Нет. А зачем? Меня никогда живые люди не интересовали, – пошутила я, вспомнив, что примерно так же отвечала на вопрос о своей прошлой профессии Ольга Паршинцева. – А чтобы анатомию преподавать, работать до этого врачом совершенно не обязательно. Важно иметь интерес к науке и к тому, чтобы обучать будущих врачей премудростям строения человеческого тела, вот и все. Врач без знаний анатомии – это как скрипач без пальцев, например. Я так считаю.
Я налила кофе в обе кружки, протянула одну Ряжской и села за стол. Следователь с благодарностью улыбнулась и сделала глоток.
– Господи, нектар животворящий. Еле на ногах держусь, за ночь не присела. Скажите, Александра Ефимовна, а вы по мужу Сайгачева или Гельман?
– Какая разница?
– Хочу определиться.
– С чем? Кто из них двоих мне кем приходится?
Видимо, в моем ответе было многовато агрессивных ноток, потому что щеки Ряжской слегка порозовели.
– Я что-то неприличное спросила?
– Нет. Просто мне надоело всякий раз…
– О, простите. Это я как раз хорошо понимаю. Родственные связи – дело тонкое и иной раз весьма обременительное. Я одно время всерьез мечтала сменить фамилию, чтобы не быть дочкой и внучкой «тех самых Ряжских», – вздохнула она, прижимая окурок в пепельнице пальцем. – Меня ведь даже на следствие брать не хотели, думали, блатная и глупая, работать не смогу. А у меня красный диплом. Представляете, как обидно?