73. На педагогическом совете
В приёмной ожидали родители и дети, переговаривались, делились впечатлениями, а в зале совещались педагоги.
Концерт окончился в десять часов, теперь было уже одиннадцать, а обсудить успели только половину игравших.
Елизавета Фёдоровна, пришедшая на концерт после напряжённого рабочего дня, так устала, что у всех было желание ускорить обсуждение. Но почти о каждом ученике завязывался разговор — и снова и снова горячо обсуждались его музыкальные данные, его продвижение вперёд и метод педагога.
Извечный педагогический спор — о трудном и лёгком — был главной темой обсуждения.
Сколько лет существовала музыкальная педагогика — почти столько же лет существовал и этот спор. Одни говорили о том, что дети растут на трудном, что лёгкие пьесы не приносят пользы, что воспитанный на лёгком ученик и будучи взрослым не может привыкнуть к трудностям, боится их и не осиливает. Что только на трудном быстро двигается и растёт ученик — его звук, техника, его общая музыкальная культура.
Другие говорили, что преждевременное воспитание на трудных вещах губит в ученике его детское восприятие музыки, его музыкальность. Подавленный техническими трудностями, ученик перестаёт ощущать музыку играемых им вещей и приучается смотреть на них лишь как на барьер для преодоления трудностей.
Вероятно, истина была где-то посредине. Вероятно, растить учеников надо было и на лёгком и на трудном, гармонически развивая и раскрывая их технические и музыкальные способности. Так считали старые, опытные педагоги. Но молодые увлекались обычно скоростным методом. Им хотелось дерзать, экспериментировать. Иногда результаты бывали блестящими. Но это был метод, пригодный для более сильных учеников. Более слабым он зачастую приносил вред.
И если отбросить частные вопросы постановки — манеры держать скрипку, держаться вообще, вопросы техники «правой и левой руки», то, в основном, спор вёлся именно о трудном и лёгком.
Уже много было выкурено папирос и сказано горячих слов, когда комиссия закончила обсуждение десяти игравших учеников и перешла к Марине.
Года два назад Марина играла по-детски непосредственно и с увлечением. И на одном из школьных концертов сыграла так темпераментно и музыкально, что получила пятёрку с плюсом и конфету от Елизаветы Фёдоровны. Для самых отличившихся у неё в кармане всегда были конфеты.
Но в прошлом году Алексей Степаныч решил быстро двинуть девочку вперёд: по возрасту она была старше своих одноклассников и данные для быстрого роста угадывались у неё педагогом.
Он дал ей трудный для её возраста и класса концерт Баха.
Марина сыграла его верно в отношении ритма, темпа и интонации — чистоты, верности звучания. Но музыка Баха девочке ещё не была понятна — исполнение её было невыразительным, неглубоким.
И после этого концерта игра Марины как-то немного завяла. Прежнего огонька не было, девочка стала играть суховато — это больше всего беспокоило Алексея Степаныча.
За Баха ему очень сильно в своё время попало от Елизаветы Фёдоровны. И всё-таки свою пользу трудный концерт принёс. Прошёл какой-то период, и к Марине вернулась её музыкальная жизнерадостность, но игра её стала более зрелой.
И вот теперь был второй опыт. Пьеса Моцарта, сыгранная Мариной, была не столько трудна чисто технически, сколько требовала глубины исполнения и настоящего, красивого звука. Эта пьеса должна была разбудить задремавшее как будто в Марине музыкальное чувство. И это случилось.
— Я не знал ещё свою ученицу с этой стороны, — говорил Алексей Степаныч. — Я несколько сомневался в её музыкальных данных. Но она сама раскрыла музыкальную сущность моцартовской пьесы и поразила меня глубиной и тонкостью исполнения.
— Девочка выросла, — сказал завуч, — и звук у неё стал очень приятным.
— Да, рост есть, — сдержанно подтвердила Елизавета Фёдоровна. — Девочка оказалась способнее, чем я думала. Но, Алёша, никогда я с тобой не соглашусь. Всё-таки эта пьеса не для школы, а по крайней мере для училища. И ты помни, Алёша…
И уже перед Елизаветой Фёдоровной сидел не Алексей Степаныч — педагог, вырастивший ряд учеников, не человек, побывавший на фронте, а её ученик, тот самый Алёша Соловьёв, который так боялся в своё время и так любил свою учительницу.
— Елизавета Фёдоровна, это единственная ученица, в отношении которой я прошу о большей оценке, — сказал Алексей Степаныч. — Она так много сделала, приготовив эту трудную для неё пьесу, показала такую музыкальность, что я прошу приравнять её в оценке к другим моим лучшим ученикам.
Голоса разделились. Некоторые члены комиссии поддержали Алексея Степаныча. Но Елизавета Фёдоровна была непреклонна. Она не меньше Алексея Степаныча радовалась росту девочки, однако знала, что учить надо не только детей, но и их молодых учителей.
И рядом с фамилией Марины появилась средняя, как говорили школьники, отметка: четвёрка с плюсом.
Комиссия перешла к разбору следующих учеников. Пятёрки не получил никто. Самый старший ученик Алексея Степаныча — семиклассник Миша вызвал горячий разговор о постановке.
— Закрою глаза — и с удовольствием слушаю, — говорила Нина Алексеевна. — Открою — и вижу не мальчика, а какого-то разболтанного «виртуоза» из западного кафе. Что за манера держать себя! Что за поза!
Алексей Степаныч сказал о том, что в классе Миша держал себя гораздо лучше и потерялся от волнения, но против факта спорить было трудно — и прекрасно игравший Миша также получил минус.
Было уже около двенадцати. Елизавета Фёдоровна встала. Она еле держалась на ногах.
Семён Ильич открыл двери зала — в приёмной никого не было, все уже давно разошлись по домам.
— Вот как засиделись! — сказала Елизавета Фёдоровна и, посмотрев на Алексея Степаныча, неожиданно улыбнулась ему, отчего лицо её сразу помолодело.
— Проводи-ка меня до машины, Алёша, — сказала она. — А хочешь, подвезу. Поговорим дорогой.
74. Тайна продолжается
— Теперь будем готовиться к экзамену, — говорит Алексей Степаныч.
Он задумчиво смотрит на Марину и что-то прикидывает в уме.
— Шестнадцать уроков осталось. Что с той пьесой будем делать? Как ты думаешь?
— Учить! — с готовностью откликается Марина.
— Говоришь, учить? — задумчиво повторяет Алексей Степаныч, и Марина пугается.
Она понимает, что если пожалуется на отсутствие времени, их тайна может сейчас же закончиться. Но Марина уже очень вошла в эту игру и не думает об отказе.
Ведь она даже повесила над столом расписание и, хотя ей это очень нелегко, распределила день по часам. И для той пьесы выделила особый час.
— Смотри, обгонит тебя Галя с концертом! — говорит Алексей Степаныч. — У неё ведь сверх программы ничего нет.
— Пусть обгоняет! — вздыхает Марина.
В класс входит Миша, и Алексей Степаныч делает заговорщический жест: после, мол, поговорим!
— Ладно, — говорит он, когда Миша, положив скрипку на рояль, вышел из класса, — Если будешь учить её не за счёт концерта — я согласен.
Теперь для Марины это становится делом чести. Как, даже Алексей Степаныч поколебался, не верит в неё? Так вот же, докажу!
И Марина начинает заниматься с таким азартом, что Елена Ивановна только с удивлением посматривает на неё.
Марина отказывается от кино, от театра, не хочет идти в гости…
— Молодец! — говорит Алексей Степаныч на следующем — через два дня — уроке. — Победила! Я ведь так задумал: если сдвинешь пьесу за эти два дня — оставлю её тебе, если нет — заберу. Сдвинула, да ещё как!.. Так что я согласен, товарищ Петрова: тайна продолжается.
Это, конечно, было очень хорошо, что Алексей Степаныч оставил ей эту пьесу, непонятно только, почему он при этом назвал её товарищем Петровой, а не Мариной.
Но не так-то просто было учить сразу две такие сложные пьесы! Алексей Степаныч был прав: Галя обогнала Марину и очень удивилась, услышав, как Марина играла на уроке их общий концерт.
— Ты что это — совсем не занималась? — удивлённо спросила она Марину после урока. — Как не стыдно! До экзаменов осталось так мало времени, а ты лентяйничаешь!
Марина даже вспыхнула вся. Она лентяйничает? Да она носу не высовывала никуда целую неделю. Мама даже рассердилась на неё и сказала, что если она не будет ежедневно гулять, то с тайной будет покончено. Пришлось сократить время занятий, и пострадал концерт.
Вот сказать бы сейчас Гале обо всём! Но этого нельзя делать — и Марина отвернулась и промолчала. А сколько приходилось работать!
«Может, в самом деле отказаться? — думала она иногда. — Нет, ни за что! Другие люди что умеют преодолевать! А я?»
75. Разговор с вожатой
— Марина, как твои дела у малышей? — спрашивает Оксана.
— Ничего себе, — скромно отвечает Марина. — Они ко мне всё время бегают, и я с ними занимаюсь.
— Ой, смотри, Марина, ты ещё избалуешь их! — говорит Оксана. — Ведь им тоже надо приучаться быть самостоятельными, а ты за них, кажется, и задачки решаешь и смычки канифолишь? Есть такое?
— Немножко есть… — сознаётся Марина. — Оксана, да они ведь ещё такие маленькие!
— А всё-таки им надо приучаться самим за себя отвечать. А что это ты, Марина, похудела как будто?
— Знаешь, Оксана, у меня очень много работы, — говорит Марина.
Оксана смотрит на неё ласково и внимательно, и вдруг Марина говорит:
— Оксана, можно я тебе скажу одну вещь? Мне очень хочется с тобой посоветоваться.
В пионерской комнате никого нет. И на большом диване можно разговаривать очень долго. Но разговор получается совсем короткий. Оксана почти с первого слова понимает всё.
— Знаешь что, Марина, — говорит она подумав, — это очень хорошо, что ты так упорно добиваешься своего. Это замечательно для воспитания воли. И имей в виду — это работа не впустую. Для твоего музыкального развития она принесёт большую пользу… Я понимаю Алексея Степаныча, — прибавляет она задумчиво. — Я, наверно, тоже так поступила бы.