Человечество давно интересовал вопрос: совместимы ли гений и злодейство? Может ли преступник создавать прекрасное?
Первыми на практике это проверили чиновники персидского царя Дария.
— Наскальный рельеф в честь вашего триумфа? Чтобы в полгоры и ни снизу, ни сверху вражьей руке не дотянуться? Будет сделано… А ну, пригнать сюда полторы тыщи преступников. Каждого привязать на веревку, спустить со скалы. Пускай висят и высекают. Как свое отваял, веревку обрезать, пускай летит вниз. На одних харчах сколько сэкономим!
Рельеф, гигантский, поражающий воображение, изваяли. Правда, тут трудно понять, кто были преступниками, да и имя автора затерялось.
В более близкие к нам времена вклад в решение этого вопроса попытался вложить римский император Август. При его дворе мотался поэт Публий Овидий Назон. Это был безусловно выдающийся поэт, но черт его тянул за язык, и помимо классических сюжетов он изредка задевал злободневные темы. Так однажды возьми и напиши:
— Жестокая мачеха готовит смертельный яд…
И — бац! — умирают сразу все законные наследники Августа. Остается одна бездетная жена императора. Молва утверждает…
Тут, конечно, поднимается шум. Жена кричит: «Я так это не оставлю! Это что за намеки?» Август говорит: «Опять этот поэтишка! Прямой какой-то государственный преступник.
Сошлем-ка его подальше, к диким готам. Посмотрим, сможет ли он там писать свои коварные стихи?»
И грузят поэта на корабль и увозят к чертовой матери на самый край римской земли. И там поэт бродит среди черноморских ковылей и овец, бормочет свои чудесные гекзаметры и умирает.
Гений и злодейство
Однако, тут мы должны признаться, что эксперимент, поставленный императором, тоже не был чистым: какой же Овидий законченный преступник?
Тут нам на помощь приходят почти что наши современники — музыкальные критики, которые жили в одно время с композиторами Моцартом и Сальери.
«Итак, приступим, — решили они. — Ну-с Моцартом все ясно, а вот Сальери: сможет ли он сочинять музыку, если заставить его совершить преступление? Сможет ли он, подлая душа, создавать после этого прекрасные симфонии?»
И они покупают в аптеке яд и подсовывают этот яд Сальери.
— Вы только подумайте, — нашептывают они, — ваш друг Моцарт совсем обнаглел — тридцать вторую симфонию валяет. С пяти лет, гаденыш, сочиняет. Сколько можно? А такие, как вы, в тени. Вот вам пакетик, щепоточку в рюмку — и порядок.
Далее мнения историков расходятся, но, по нашему глубокому убеждению, Сальери, хотя и завидовал Моцарту и писал не в пример хуже, от такого гнусного предложения наотрез отказался.
— Ну надо же! Тема горит, — долго сокрушались музыкальные специалисты. — Прямо хоть обоих трави.
На их счастье, Моцарт простудился и умер.
И вот тогда они не растерялись: быстренько распространили слух — Моцарт отравлен. Кем? Сальери. И сразу же их научная тема приобрела результат и законченную форму: «Гений и злодейство несовместимы».
Между прочим, музыковеды яд в аптеку так и не вернули.
Гений откровенничает со злодеем
50. Гаврила Державин
Под хорошее настроение и начитавшись Дидерота, императрица Екатерина велела привести ей поэта. Томила мысль иметь собственного Лафонтена.
Привели Гаврилу Державина.
— Говорят, ты, сударь, зело в версификациях искусен? — милостиво спросила императрица.
Талантливый шельмец
Гаврила поклонился.
— Ну, почитай, а мы послушаем.
— Дней бык пег, медленна лет арба… — начал было поэт.
Лицо самодержицы потеряло плезир.
— Мой стих трудом громаду лет прорвет, — стал читать Гаврила другое.
— Их кант нихт ферштеен! И это стихи? — прервала его императрица по-немецки. — Придется тебе, голубчик, ехать обратно в свои Петушки.
Поэт понял: карьера трещит по швам.
— Богоподобная царица киргиз-кайсацкая орды… — начал он, заикаясь.
Самодержица расцвела.
— Вот это другое дело! — сказала она. — Граф Панин, определите его ко двору да припишите деревеньку, душ двести.
«Талантлив, шельмец, — подумал граф, затачивая гусиное перо. — Глядишь, и лучшим, талантливейшим поэтом эпохи станет!»
51. Марат и Великая революция
Великая французская революция, как всякая революция, была торжеством разума и нравственности.
Для начала вожди революции решили противопоставить разум католическому мракобесию. Для этого артистку Терезу Обри нарядили в белую хламиду, надели ей на голову красную шапочку, а в руки дали копье.
Под радостные клики народа богиню разума сперва провели под сводами собора Парижской Богоматери, а затем провезли под звуки пушечных салютов в конвент. Там депутаты, стоя, приветствовали небожительницу.
— Ну, вот, богиня ушла, теперь примем несколько очередных решений, — сказали депутаты, рассаживаясь по местам. — Главное — как пополнить казну? Разумно отобрать у церкви имущество. Священников, не подчиняющихся этому решению, обезглавливать. Соборы? Соборы изъять… Сколько будет новых складов, тюрем, конюшен!
В конвент Богиню Разума привел прокурор Шометт. Теперь именно он кинулся исполнять решение конвента.
— И что это он так старается? — усомнились депутаты. — Конфискует, расстреливает. Ишь, сколько власти набрал. Сегодня он священников, а завтра нас…
Недолго думая, они отправили прокурора на гильотину.
Разум торжествовал.
А вот среди столпов нравственности особенно выделялся Друг народа Марат. К нему каждый мог прийти и доложить свое дело.
Девицу Шарлотту Корде Друг народа принял голышом, сидя в ванне.
— Что у тебя за дело? — сурово спросил член конвента.
— Письмо из провинции. Там заговор, — пролепетала девица. Она была не замужем и впервые видела голого мужчину.
— Подойди поближе!
Дрожа всем телом, Шарлота приблизилась.
— Что ты боишься, дурочка? Никогда не видела народного трибуна? — ласково спросил Друг народа.
Он хотел было обнять девицу, но вспомнил про заговор.
«Опять аристократы! — подумал он. — Слишком мы либеральны с ними».
В семье Корде уже были расстреляны отец и два сына.
Изобретатель гильотины пал жертвой собственного остроумия
Когда Марат начал мокрыми руками вскрывать письмо, Шарлотта выхватила из за лифа кинжал и вонзила его в спину великого человека.
Девушку тотчас казнили.
Опечатывая квартиру, где было совершено убийство, хозяин дома сказал:
— А ля гер, ком а ля гер! — Он был старый солдат и путал обычную, по правилам, войну с революцией.
Кстати, тут удобно сказать несколько слов, как казнили.
Вопрос: кого казнить? — решался в рабочем порядке. Сперва казнили врагов аристократов, потом — своего брата революционера.
А вот — как?
Выручил скромный доктор из провинции. Мсье Гильотен механизировал топор: лезвие отделил от топорища, привязал к лезвию две веревки, перебросил их через блоки. Рядом он поставил корзину для отрубленных голов.
История бережно сохранила расчет: сколько тонн пороха и тысяч пуль сэкономило это изобретение молодому правительству.
Известна и судьба изобретателя: он пал жертвой собственного остроумия.
Деятели Французской революции, повторившие судьбу врагов революции
52. Шляпа императора
Французский генерал Наполеон Бонапарт был отменным воякой.
— Вам бы повыше рост, — советовали офицеры штаба, — и вы бы в бою смотрелись великолепно. Кроме того, учтите, полководец должен перед атакой говорить что-нибудь выдающееся. Такое, чтобы вошло в историю.
Трон Наполеона
Во время Египетского похода Бонапарт дал бой мамелюкам у селения Гиза. Перед боем, объезжая выстроенные у подножия пирамид полки, он услышал, как пожилой командир роты напутствует своих гренадеров:
— Солдаты, сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид.
Император понял, что это именно те слова, с которыми он сам должен был обратиться к войску.
— А как у этого командиришки с дисциплиной? — спросил он приближенных.
— Образцовый солдат.
— Не ворует?
— Нет.
— А насчет женского пола?
— В рамках, не более.
— Послать его с ротой в самое пекло. На штурм центрального редута. Под картечь, — распорядился император.
Наполеон объявил себя императором
Рота вся до одного человека, вместе с командиром, погибла, а великие слова вошли во все учебники.
Вскоре Наполеон объявил себя императором. Решили и что делать с его ростом: императору заказали высокую треугольную шляпу. Теперь никто не мог сказать, что во главе войск страны стоит недомерок.
Вообще, оглядываясь назад в исторические дали, с грустью понимаешь, как мало нужно для того, чтобы стать великим.
Французские и польские женщины времен Наполеона
53. Михаил Кутузов
Фельдмаршал Кутузов был большой стратег, хотя и имел только один глаз.
Кроме того, он был стар и хорошо знал человеческую природу. Сменив Барклая де Толли, он решил придерживаться своей излюбленной тактики — не суетиться зря.
— Молод французишка, от жены в отъезде, считай, год. Не выдержит! — планировал фельдмаршал.
Один глаз большого стратега
Он оказался прав. Французский император связался с польской графиней Марией Валевской.
— Пускай его, позабавится, — рассуждал русский полководец. — По молодости все это кажется пустяком, да человек-то не трехжильный, есть предел.
Его предвидение оказалось правильным. Наполеон стал двигать дивизии не туда, куда надо, а потом вообще пошел на Москву.
Кровать Наполеона
Император приказал не подпускать к своей спальне графиню. Но было уже поздно. Выпал снег, и русские партизаны рассеяли арьергард отступающей Великой армии.
Михаил Кутузов повел русских на запад. Он любил по ночам останавливаться в крестьянских избах и баловаться слабым чайком.