ала себя за мальчика; однако зрителя спешат успокоить, заодно подчеркивая: такое поведение мы можем простить только женщине, способной за двадцать секунд преобразиться в королеву бала. Если бы она упорствовала в желании носить мужские рубашки и шляпы, мы бы ее не одобрили: так и до «мартинсов» недалеко.
Интересно, что не только мужские элементы туалета привносят в женский эротический костюм некоторый элемент «угрозы» (в силу бытующих гендерных стереотипов), требующий сглаживания. Сам факт переодевания женщины в эротический костюм вполне понятным образом нарушает эти самые стереотипы; не только явное осознание, но и откровенная демонстрация женщиной своего сексуального «я» может вызывать у некоторых наблюдателей дискомфорт, сообщая сцене такой элемент угрозы. Женщина оказывается в роли соблазнительницы, сексуального агрессора, провокатора – роли, традиционно приписываемой ей и так же традиционно порицаемой. Не исключено, что именно из‑за этого женский эротический костюм (и те разновидности мужского эротического костюма, которые призваны продемонстрировать некоторую женственность носителя) так часто сообщает зрителю смешанное ощущение невинности и опасности, – примерно как вид ребенка с пистолетом в руке. Когда модели Victoria’s Secret демонстрируют очень эротичную, выполненную в ярких цветах коллекцию нижнего белья Angels, они не только ведут себя на подиумах и снимках как откровенные сексуальные агрессорши, – они подчеркивают свою способность соблазнять, склонять к сексуальной активности, доминировать; однако название коллекции выбрано не случайно, и за спиной у моделей подрагивают белые ангельские крылья. Безусловно, здесь сознательно сконструирована провокационная игра, – но подразумевается, по-видимому, что в ее рамках «ангелы» Victoria’s Secret способны к мгновенному преображению: это вызывающее белье – всего лишь надетый в шутку костюм, «ангел» же – подлинная сущность его владелицы.
Тема ношения женщиной эротического костюма как проявления «нескромности» проглядывает и в ситуациях, когда мужчина (или женщина) однозначно предпочитает видеть партнершу в «обыкновенном», а не «сексуальном» белье. Эта тема – тема неприязни к эротическому костюму как таковому – может, по-видимому, объясняться самыми разными способами и иметь самые разные механизмы. Иногда, если опираться на свидетельства моих собеседников, дело в том, как построен индивидуальный фетиш – например, игра в «неожиданность», в «неподготовленность» партнерши, в спонтанность, внезапность сексуального контакта может быть испорчена, если окажется, что на партнерше надето что-нибудь «специально предусмотренное». Иногда причина – в желании видеть партнера или партнершу «аутентичной» («Сними это, оно какое-то ненастоящее, я тебя в этом не узнаю») и вообще исключить элемент искусственности из сексуальных отношений. Иногда речь идет о страхе перед «слишком ухоженной женщиной» или об отсутствии интереса к этой категории женщин («Это какая-то картина маслом, а не баба, я не могу это трахать»). Иногда мотивом служит осуждение эротической одежды как признака развращенности и распущенности («Мой бывший муж терпеть не мог все эти эротические штучки, говорил – „фу, какое блядство“»). Но, так или иначе, каждый из перечисленных мотивов (а возможно, и некоторые другие) декларирует один важный факт: эротический костюм, кажется, выполняет свою роль тогда и только тогда, когда соблюдается строжайший баланс между чувством безопасности и чувством угрозы, между сексуальной агрессией и контролем над происходящим, между возможностью вступить на запретную территорию – и способностью не переступать некоторую условную черту, одна мысль о приближении к которой вызывает у нас сильный дискомфорт. Иными словами – эротический костюм, по-видимому, полноценно выполняет свои функции только тогда, когда он безошибочно соотносится не только с нашими желаниями, но и с нашими страхами.
В предыдущей части эссе мы рассуждали, исходя из предположения, что желания партнеров по сексуальной активности находятся в пределах некоторой условной, плохо поддающейся определению территории, которую без особых надежд на ясность можно попытаться назвать «общепринятой», «нормальной». Более емким (но не менее расплывчатым) можно считать термин «ваниль», изначально использовавшийся в секс-индустрии для обозначения порнофильмов без девиаций какого бы то ни было рода (иными словами – романтичный гетеросексуальный акт между двумя партнерами, в котором основной акцент делается на вагинальную пенетрацию). Однако на практике термины «ваниль», «норма», «конвенциональный секс», разумеется, в равной мере ничего не означают: каждый индивидуум имеет свой спектр сексуальных стимулов и желаний, каждая пара, группа, сообщество, естественно, по-своему рассматривают норму; то, что для одних входит в понятие «конвенционального», для других может оказаться вопиюще неприемлемым, неестественным и извращенным. Демаркационная линия между сексом «конвенциональным» и «неконвенциональным» пролегает в наших умах, по извилистым границам сугубо индивидуальных карт.
Однако вне зависимости от того, какие территории нанесены на карту, каков процент изведанных земель и какими значками размечены те или иные тропы, каждый из нас в идеале представляет (а в реальности – далеко не всегда), где именно располагается минное поле его индивидуальных запретов. И если составить еще одну карту – не карту дозволенных передвижений, но карту желаний, – естественно, выяснится, что минное поле представляет собой особый, зачастую непреодолимый интерес для каждого из нас.
Как известно, взаимодействие с запретными желаниями, какого бы рода они ни были, – один из самых сложных аспектов человеческой сексуальности. В равной мере мучительным оказывается противодействие и сугубо индивидуальным табу, и табу социальным. В последнем случае ловушка оказывается по-настоящему опасной: поделиться с партнером правдой о собственном сексуальном интересе к, скажем, представителям своего гендера, людям с нетривиальными телесными характеристиками, насилию, тем или иным обычно объектам, не сексуализируемым в рамках общепринятого канона (скажем, к определенным игрушкам, пищевым продуктам, предметам одежды), к особым точкам пространства или особым телесным практикам зачастую означает высокий риск потерять его, породить слухи, поставить под угрозу свою репутацию – и так далее и тому подобное. Еще более сложная ситуация – часто возникающая необходимость отдавать отчет в нетривиальности собственных сексуальных пристрастий не своему партнеру, но самому себе. Особенно серьезны случаи, когда желания индивидуума (например, стремление к сексуальному насилию или интерес к несовершеннолетним) идут вразрез не только с понятиями нормы, но и с буквой закона.
Иногда человек узнает способ получать «то, что нельзя, но очень хочется» – пусть в урезанной и ущемленной, но все-таки хоть в какой-то мере, – еще ребенком; нередко, погружаясь в серьезную взрослую жизнь, люди продолжают использовать этот метод удовлетворения собственных желаний, но уже не готовы заявлять о нем вслух, да и сами не всегда понимают, что именно делают. Этот метод называется «понарошку». Если мы не готовы позволить себе осуществлять или провоцировать сексуальное насилие, если нам претит собственный интерес к сексу с животными или инопланетянами, если нам кажется, что здоровый человек не должен предаваться фантазиям о занятиях любовью с пленившей его дикаркой в пещере, застеленной шкурами мамонта, мы и не обязаны признаваться в таких желаниях ни себе, ни тем более партнерам: мы просто можем осуществлять их «понарошку». Возможно, эротическая игра – это «метод разнообразить отношения», как любят утверждать авторы глянцевых журналов; однако на практике волшебной пылью, способной намертво соединить распадающуюся пару, оказывается эффективная сублимация запретного желания, достигаемая в той или иной мере при эротической игре. И поскольку обычно табу или фетиш имеют вполне описываемые характеристики – будь то инфантильность образа партнера или двенадцатисантиметровые каблуки на шпильках, – эротический костюм является ценнейшим техническим средством для того, чтобы получить хоть малую долю запретного (или просто «странного») желаемого – естественно, понарошку.
Не существует широко распространенного табу или широко распространенного фетиша, который не был бы отражен в современном эротическом костюме. Существуют бесчисленные варианты костюма школьницы ценой от 20 до 400 долларов – и не менее бесчисленные варианты костюмов кошечки, лисички, волка и быка с прорезями для гениталий. Приобретение эротического костюма (если он не предназначен для сугубо аутоэротической игры) является безопасным методом коммуникаций с партнером на темы запретного: если партнер доволен и принимает игру – нам повезло, если недоволен и отшатывается в сторону – ситуацию можно свести к шутке, вернув отношения в безопасную точку. Эротический костюм, возможно, используется здесь как метод склонить партнера на свою сторону, убедить его поиграть в интересующую нас игру, даже если сам он не разделяет в полной мере наших вкусов и фетишей: он ведь не обязан так же серьезно, как мы, относиться к тому, что делается «понарошку».
Еще эффективнее та же система, возможно, действует, когда речь идет не о коммуникации с другими, а об элементарной рефлексии. Скажем, далеко не всякий готов признать, что его до дрожи возбуждают больничная обстановка и медицинские процедуры. Игра же «в доктора» или «в медсестру» – просто игра, и масштаб этого «просто» напрямую зависит от конкретных характеристик костюма: чем он наивней и утрированней, чем грубее выполнены его детали, чем условнее производимое впечатление – тем больше работы приходится на фантазию человека с «медицинским фетишем», тем меньшее удовольствие он, возможно, получает, – но тем безопаснее территория, на которой он находится. На протяжении многих лет цензура Соединенных Штатов соглашалась, что сексуальная сцена в том или ином фильме не является порнографической, если каждый из ее участников держит хотя бы одну ногу на полу