ЭФЯ, стало быть.
ЯЭФ. ФЭЯ…
Фея! Будет забавно, если окажется, что у директрисы такое прозвище…
Пока я разглядывала табличку – мне никто не мешал, мое праздное любопытство никого не потревожило, в предбаннике директорского кабинета было пусто – на лестнице послышались шаги. По характерному поскрипыванию я узнала фрау Ягу и, не желая с ней снова встречаться, малодушно укрылась между дверью и стеной.
Дама меня не заметила, вошла в предбанник, и тут же там мягко стукнула внутренняя дверь, забренчали ключи и прозвучало недовольное:
– Ну наконец-то, я уже ухожу!
Я испугалась, что сейчас будет закрыта и дверь в предбанник, в результате чего меня обнаружат, и тогда я буду выглядеть очень странно, но этого не случилось.
Недовольный голос повысился и озвучил требование, обращенное к кому-то, находящемуся в отдалении:
– Настя, закроешь тут все!
Потом в коридор одна за другой вышли две дамы: крупная Яна Арнольдовна и совсем мелкая, похожая на воробушка на тонких ножках, особа с коротким ежиком черно-седых волос.
Видимо, директриса.
Невысокая, сухонькая, если бы не оставленная напоказ седина (я знаю, это сейчас модно) и высоченные каблуки – со спины совсем как школьница. И в самом деле – фея! Только злая.
Подпрыгивая на своих каблучищах, маленькая злая фея на ходу накручивала на шею дорогущий шарф от Эрме и выговаривала отстающей от нее на полшага Яне Арнольдовне:
– Что вы тянете, я же предупреждала про перегруз в параллели. Уже плюс три!
– И снова мне?!
– Вам два, один Нахимовой.
– Почему мне снова два, я уже двух взяла, я сейчас и одного-то без гарантии…
– Яна Арнольдовна! – Фея остановилась и даже ножкой притопнула – грозно звякнул подбитый железом каблучок. – Вы премии получать хотите? Хотите. А продолжать работать у нас хотите? Тоже хотите. Тогда какие разговоры? Сливайте тех, сажайте этих. Не справляетесь сами – подключайте Уфимцеву, Ларину, пусть действуют своими методами, они тоже любят премии получать.
За разговором, смысл которого был мне совершенно непонятен, дамы удалились на лестницу и зацокали-заскрипели вниз по ступенькам.
Я дождалась, пока станет тихо, и тоже пошла на первый этаж. Спрошу у Бэрримора, где тут туалет. Не укусит же он меня. Чай, не пес цепной. Не собака Баскервилей…
Но туалет чудесным образом нашелся сам. Воспользовавшись удобствами, я пошла на выход, и там охранник сказал, что моя спутница меня искала, не нашла и уже ушла.
– Ничего, я сама ее найду, – ответила я.
И зачем-то добавила зловещим шепотом:
– В ночи на торфяных болотах…
Выражение лица Бэрримора надо было видеть. Всю английскую чопорность как собака, то есть корова, языком слизнула!
Похихикивая, – помогает, знаете ли, снять напряжение, – я вышла из здания, потом со двора на улицу – в пасмурный осенний день с огорчительным минимумом ярких красок.
И тут же уперлась взглядом в приметное цветное пятно, каковым являлась моя дорогая сестра.
Плащик цвета бордо и лицо ему в тон не позволяли Натке замаскироваться на местности, да она и не пыталась. Увидев меня, сестра всплеснула руками и бросилась навстречу:
– Куда ты пропала?!
– Ходила в туалет, а что? Ты меня потеряла?
– Я потеряла последние остатки душевного спокойствия, – пожаловалась Натка и трубно высморкалась в носовой платок.
Глаза у нее тоже покраснели. Плакала она, что ли?
– Присядем, – оглядевшись, я указала на ближайшую лавочку.
Ненавижу что-то выяснять на ходу! Слишком привыкла к судейской кафедре.
– В чем дело, что случилось?
– Ты не представляешь, что мне сказала эта ведьма!
– Яга?
– А кто же…
Натка упала на лавочку, я села рядом, выдрала у нее из кулака сырой платок и дала сухую бумажную салфетку из пачки.
– Она сказала, что Сенька – типичный гидроцефал!
– Кто?!
– Гидроцефал! Голова, мол, у него ненормально большая.
– Нормальная у него голова, у деда такая же точно была, ты же видела фото. Дед у нас тоже лобастый был, медведь сибирский…
– А она сказала – вам надо мальчика проверить! – Натка захрюкала в салфетку. – Компьютерную томографию ему сделать, а то мало ли что… Как бы не было поздно…
– Да что за бред! – я разозлилась.
Вот же ведьма эта Яга, наговорила матери пугающих гадостей про ребенка!
И, главное, без свидетелей это сделала, попробуй ей теперь что-то предъяви…
А я бы предъявила! Мы, Кузнецовы, за своих горой. Нас мало, но мы такие – твердолобые. Медведицы сибирские.
– Она сказала: «Поберегли бы вы ребенка, не нагружали, какая ему усложненная программа, ему бы что попроще, в вашем случае голову надо беречь», – продолжала жаловаться Натка. – А я ей: «Да вы просто завидуете моему мальчику! У него голова – рабочий орган! Во всех смыслах! И мозги прекрасные, и лоб твердый, он им любые преграды прошибет, можете даже не стараться проблемы создавать!» Ведь правильно сказала, да?
– Конечно правильно, – я машинально выдала сестре свежую салфетку и нахмурилась.
Преграды и проблемы…
Что-то мне это напомнило.
Надо подумать…
– Нат, а ты не знаешь, кто такие Уфимцева и Ларина? И еще Нахимова.
– Я только одну Ларину помню – пушкинскую, Татьяну. Что за фамилии, в нашем классе вроде нет таких?
– Пушкинская тут точно ни при чем. – Я встала и потянула сестру за рукав. – Идем, скамья сырая, не будем рассиживаться. Здоровье надо беречь, тут с Ягой не поспоришь.
Компьютерную томографию мы Сеньке все-таки сделали, причем в хорошей платной клинике, и голова у нашего парня оказалась в полном порядке.
Натка отнесла результаты исследования в Шоко-школу и, как она выразилась, «тыкала ими в ейную харю». В чью – было понятно из контекста: Яну Арнольдовну сестра после приснопамятной беседы иначе как Ягой не называла. Учительница, по словам сестры, «поджала губешки», но сомнений в заключении компетентных специалистов не выразила и про гидроцефалию больше не заикалась.
Проблемы на этом, однако, не закончились.
На очередном родительском собрании был представлен «креативный рейтинг» первоклассников, и Сенька занял в нем самую последнюю строчку.
– Что за фигня этот корпоративный рейтинг? – ярился Таганцев, активно сочувствуя Натке и одновременно кромсая большим ножом капусту для засолки.
Коварная сестрица все глубже затягивала старшего лейтенанта в трясину быта.
– Креативный. Это такой список, в котором сверху самые творческие дети, а снизу Сенька. – Натка смела гору капустного крошева в таз и с кровожадной миной водрузила перед Таганцевым новый кочан – как чью-то отрубленную голову.
Я даже догадывалась, чью…
– Ты шутишь? – Костя искренне удивился. – Если Сенька не творческий, то я не знаю, кто вообще такой. Вспомни, как он из чувяков твоих деревянных шикарные парусники сделал, и они, прикинь, даже поплыли!
– Это были настоящие голландские сабо, – не удержалась от вздоха сестра. – И поплыть-то они кое-как поплыли, но вот от гвоздиков дырки остались…
– А какую он смесь для мыльных пузырей сам сочинил из гуаши и какой-то там мази! – продолжал восторгаться Таганцев.
Тут уже я не удержалась от вздоха.
«Какой-то там мазью» был подаренный мне Сашкой разрекламированный крем для лица – органическая косметика, натуральные масла, что-то пчелиное и еще что-то змеиное, дорогущая штука, короче. Я его экономила, намазывала изредка и тонким слоем, возможно поэтому особого эффекта не заметила. Но пузыри из него получились просто шикарные, с этим не поспоришь.
– А еще, помните, Сенька на боку соседского металлического гаража чеканку придумал делать с помощью гвоздезабивного пистолета, и у него, я считаю, очень даже хорошо получилось бы, если бы злой сосед свой инструмент не отобрал и по шее нашему парню не надавал, – не унимался старший лейтенант.
– Это все не годится, Костя! Дети должны участвовать в разных школьных творческих процессах – смотрах самодеятельности, пьесах там, кавээнах, конкурсах разных. Вот это засчитывается, за такое баллы начисляются.
– А карасей мы ловили и фоткали, это разве не в счет? – припомнила я.
– В счет, но это будет итоговый проект, как бы научная работа, мы ее в мае сдадим, а креативный рейтинг составляется дважды в год. Сейчас предварительный результат за первое полугодие был, в декабре основной подсчитают, – Натка пригорюнилась.
– То есть время еще есть, – не сдался упрямый опер. – Тогда берем список конкурсов и этих, как их? Активностей! Есть же в школе такой список?
– А как же. Называется – план внеклассных мероприятий.
– Вот, супер. Берем этот внеклассный план и тщательно отрабатываем его с прицелом на то, в чем Сенька может блеснуть! – Таганцев взмахнул ножом, как полководец саблей.
Нож послушно блеснул, подавая Сеньке прекрасный пример для подражания.
Костя улыбнулся, очень довольный примером, ножом и собой.
Мы с Наткой переглянулись и примолкли, вспоминая творческие выходки нашего мальчика. Сестра нахмурилась, а у меня по спине колонной по три промаршировали мурашки.
Не уцелеет Шоко-школа, ох не уцелеет…
– А можно я стихи буду читать? – подал голос ребенок, о котором в запале дискуссии все позабыли. – У нас скоро конкурс будет, сначала в школе, потом городской, я бы про Додырчика прочитал.
Натка восторженно ахнула:
– Сенечка… Как здорово придумал!
– А вы говорите – он не творческая личность! – обрадовался старший лейтенант Таганцев и одним ударом разрубил на идеальные половинки капустный кочан.
К ответственному делу подготовки к конкурсу чтецов мы подошли основательно.
Натка наняла для Сеньки преподавателя по сценической речи, а Сашка нашла в своей тусовке молодого режиссера, который доучивался в ГИТИСе и параллельно занимался постановкой модных показов.
Я договорилась со знакомой театральной костюмершей, и она организовала для Сеньки сценический костюм.
А Таганцев устроил юному артисту боевое крещение – генеральный прогон, забросив его в условный обеденный перерыв в отделение полиции, его сотрудники, Костины коллеги, оказались благодарной публикой. Сеньке аплодировали и даже обещали позвать его выступить на новогоднем корпоративе.