– Не знаю, кто это, но дай ей бог здоровья, доброй женщине, – произнесла Натка в ответ на мой вопросительный взгляд.
– Ой, просто грим неудачный, – сказала завуч. – Зато какие декорации… Ни у кого ведь больше не было декораций, вы заметили? Это сразу показывает уровень.
– Побойтесь бога, какой уровень? – удивилась неизвестная добрая женщина. – Самодеятельность на уровне ДК инвалидов.
– Ну, так и текст про слепоту, – хихикнула острячка Дельвиг.
– А мальчик просто прелестен, такая непосредственность и притом выразительность! Браво, браво! – Сенькина защитница хлопнула в ладоши. – Хоть сейчас на профессиональную сцену…
– Какое браво? Какая выразительность? Скилзы ребенка сейчас вообще неважны, – заспорила строгая бизнес-завуч. – Вы, видимо, что-то не уловили. Мальчик из аутсайдеров, я вообще не понимаю, как он к нам попал.
– Ваша предшественница его приняла, – язвительно сообщила Алена Дельвиг. – Бывшая завуч.
– Вероятно, потому-то она и бывшая… Так вот, для непонятливых: мальчик не жилец, а у девочки, которая нынче выглядит бледно, очень, очень большое будущее. Промоушен у нее будет – ого-го, хоть на Евровидение выходи… Фамилия Треф всем известна? Все понимают, кто и что за ней стоит? Для справки: любящего папу нашей Альбины зовут Аркадий Осипович.
– Аркадий Осипович Треф? Тот самый? О… – добрая женщина явно смутилась.
– Аркадий Осипович Треф, банкир, а также соучредитель и спонсор нашей школы, – подтвердила завуч. – Которой, кстати говоря, не помешают новое спортивное оборудование в зал для восточных единоборств и ремонт гаража.
– И новые компьютеры в читальный зал, – с отчетливой ноткой вопроса добавила библиотекарша.
– Возможно, и компьютеры. Все уяснили расклады? И профит наш понятен?
Тишина, деловитое шуршание.
– Ну… Вообще-то Альбина очень милая девочка, – неуверенно сказала та дама, которая прежде казалась хорошей. – С ней просто нужно поработать, отшлифовать ее выступление…
– А Бродский – это просто прекрасно, кто еще в первом классе Бродского возьмет? Мы явно выделимся, – воодушевленно заметила библиотекарша.
– А вот «Мойдодыр» – это больше подходит для школы умственно отсталых, – добавила гадкая Алена Дельвиг. – Детсадовский Чуковский Шоко-школе явно не по рангу, давайте уж не будем позориться. Я голосую за Альбину Треф!
– Кто еще? А вы? Четверо, пятеро… Единогласно за! – строгий голос завуча подобрел. – Я рада, что мы так быстро пришли к консенсусу. Итак, победитель школьного конкурса чтецов в параллели первых классов – Альбина Треф! Она и выходит на городской конкурс. А мальчикам – Кузнецову и тому, в гимнастерке, дадим второе-третье место и утешительные призы.
– Кстати, мы как раз получили новые детские энциклопедии, прекрасно иллюстрированные, есть про яхты и оружие, – оживилась библиотекарь.
Натка забрала у меня мобильник и выключила запись:
– Дальше уже неинтересно. Ну, что скажешь?
– Вот же твари.
– Это само собой. А что делать теперь?
Я задумалась.
– Сенька знает?
– Еще нет, результаты сначала пообещали огласить сегодня, но отложили на конец месяца, чтобы совместить вручение наград с раздачей новогодних подарков. Не представляю, как ему сказать, – Натка вздохнула. – И чем утешить. Нужна ему эта их иллюстрированная энциклопедия яхт… Он ведь даже не за себя – за Додырчика своего любимого страшно обидится!
– Придется морально подготовить ребенка…
– Это само собой, – Натка побарабанила пальцами по столу. – Тут еще другой вопрос: что эта стерва имела в виду, когда сказала, что Арсений Кузнецов не жилец? Снова гнусный намек на его нездоровье? Так мы же прошли все обследования и результаты отнесли в Шоко-школу…
– По-моему, речь о другом.
Я вспомнила тот разговор учителя и директора, который совершенно случайно подслушала в школьном коридоре, и вкратце пересказала его сестре.
– Ты знаешь, в тот момент я ничего не поняла, какой-то бред, поток сознания – перегруз, плюс три, минус два, одного без гарантии, сажайте-сливайте… А вот сейчас я думаю – это ведь очень осмысленная беседа была. Для тех, кто в курсе, конечно.
– А для тех, кто в танке? Можешь суть сформулировать? – и, явно предвидя, что суть эта ей не понравится, Натка заранее сузила глаза и выпятила подбородок.
– По-моему, Сеньку хотят отчислить, чтобы освободить место для нового ученика.
– Так… Так. Я этого так не оставлю, – сестра встала, сунула мобильник в карман и вздернула на плечо сумку.
– Стой! – Я полезла за заранее приготовленной бумажкой. – Вот, возьми, если ты так боевито настроена, тебе это может пригодиться.
– Что это? – Натка развернула записку. – Лев Александрович Бехтеревич, мобильный… Кто это?
– Помнишь, я тебе звонила с вопросом про учителя, которого уволили из вашей школы?
– А, про пьяницу-драчуна? – Натка бочком присела на стул.
– Вовсе не факт, что он пьяница и драчун, характеристики с предыдущего места работы и из домкома у него прекрасные, больше похоже, что его попытались выпереть из школы.
– О!
Я кивнула:
– У дядьки наверняка имеется зуб на администрацию Шоко-школы, и он должен знать местную кухню. Правда, я не уверена, что он станет выступать против руководства, тем более что по решению суда его восстановили в должности…
– Но осадочек-то наверняка остался, – Натка снова поднялась и бережно спрятала в сумку бумажку с телефоном Льва Александровича. – Спасибо за совет, созвонимся.
– Какой совет? – я проводила стремительно лавирующую между столиками сестрицу недоумевающим взглядом. – Я разве что-то посоветовала?
Как судья, я всегда должна быть над схваткой, но не в гуще ее…
– Ваша лазанья! Приятного аппетита.
Официантка поставила передо мной тарелку, и та разом заняла почти весь столик и все мои мысли.
– А? Что?
Сигналил дверной звонок, а не будильник.
Так не должно быть: Женя специально заводила будильник так, чтобы он прозвенел за двадцать минут до прихода Стаса из школы.
Двадцати минут ей как раз хватало, чтобы без спешки разогреть обед и со вкусом накрыть на стол – готовила-то Женя утром, до того, как садилась за перевод, прекрасно знала: если увлечется текстом – забудет обо всем. А текст у нее на этот раз был действительно увлекательный: новая французская писательница блистала остроумием.
Тонкие шутки, кстати, переводить сложнее всего.
За дверью продолжали трезвонить.
– Иду! – крикнула Женя, вынув из зубов карандаш, который по стародавней – еще студенческой – привычке яростно грызла за работой.
«Бобрик ты мой!» – дразнит ее за это Петька. «Бобрик – это мех шиншиллового кролика! – отвечает ему на это Женя. – А детеныш бобра, чтоб ты знал, называется „бобренок“!»
Сто раз уже говорила, неизвестно науке такое животное – бобрик, как, впрочем, и бобер: есть только бобр! А Петька все никак не запомнит, упорствует: ты бобрик – и все тут.
Петька вообще запоминает только то, что имеет отношение к программированию. Недавно журналистка брала у него интервью, спросила: а какие вы, Петр Леонтьевич, знаете языки? И Петька такой: русский и английский со словарем, а бейсик, фортран, питон – в совершенстве. Пошутил, чудила! Бедная девушка потом поджимала ноги и все озиралась – питонов искала, с которыми Петр Леонтьевич на родном языке разговаривает.
– А питонов у нас нет, – зачем-то сказала Женя вслух, с сожалением оглядев погрызенный карандаш. – Карандаши, впрочем, тоже заканчиваются…
По уму-то карандаш ей в процессе был вовсе не нужен – основным и единственным рабочим инструментом редактора-переводчика давно уже стал компьютер с подключением к интернету. Но надругательство над карандашом загадочным образом повышало эффективность творческого труда. Как будто жевательные мышцы, разогреваясь, и мозги заставляли шевелиться активнее.
– Иду, иду! – Женя сохранила файл и только после этого пошла открывать.
Она не спешила, потому что никого не ждала.
Никого чужого и ничего плохого.
Ничто, как говорится, не предвещало беды.
За дверью стоял Стас. Несчастный, зареванный и почему-то весь мокрый, словно лил слезы фонтаном, как сказочная царевна Несмеяна. С него даже лужица на площадку натекла.
– Что, дождь пошел? – Женя оглянулась – из прихожей немного просматривалось окно в кухне.
За окном было пасмурно, но осадков не наблюдалось.
– Стас, что случилось? Да заходи же ты!
Она втащила ребенка в дом – он почему-то вырывался – закрыла дверь на лестницу и еще зачем-то заперла ее на все замки, как будто подсознательно ждала, что накатывающая беда ворвется, вломится в их дом.
В их доме все было хорошо и правильно.
С утра по будням – столпотворение, посещение санузла в соревновательном режиме, многосерийный рев кофеварки, квест «Найди носок/штаны/рубашку/портфель/ключи от машины». Потом – тишина и спокойствие, идеальные условия для работы. Позже – возвращение Стаса из школы, кормление голодного ребенка, прогулка с ним, уроки, вдохновенное сочинение ужина – и снова столпотворение с приходом Петьки и Ромки…
– Куда?
Стас сбросил ранец, убежал в ванную и закрылся там.
Женя нахмурилась, прижалась ухом к двери и услышала сдавленный плач. Тогда она сходила за мобильником и позвонила Петьке:
– Ты можешь сейчас приехать?
– Жека, я ж говорил, у меня партнеры в обед…
– Петя, лесом посылай партнеров! Стас пришел из школы сам не свой, заперся в ванной и плачет!
– Еду.
Петька прилетел через полчаса. Он вообще такой – быстро принимает решения, безотлагательно действует. Там, где Женя рефлексирует, размышляет, колеблется, тщательно подбирает аргументы и слова, Петька рубит сплеча, приговаривая: «Не усложняй». Чего тут удивляться: если человек уверен, что записи на скрижалях жизни сделаны двоичным кодом, конечно, для него все просто…
Стаса выманили из ванной уговорами и посулами. Наобещали бог знает чего, даже прыжок с парашютом, лишь бы вышел и объяснил, что происходит, человеческим языком. Желательно по-русски, хотя Петька и по-французски уже немного чирикает, один сыночек в маму удался – любитель и знаток языков человеческого общения, а не питонов всяких. Старший, Ромка, – тот однозначно папин сын. Компьютерное железо, программы, коды – факультет прикладной математики ему в помощь.