– А вот и не имеете, – директриса шлепнулась на стул, обмахнулась бумагами, только что ножки на стол не закинула, демонстрируя уверенность, спокойствие и расслабленность. – Почитайте договор, там черным по белому написано: в случае исключения ученика по его вине – никакого возврата денег. Считайте, что таким образом вы компенсировали школе и ее воспитанникам моральный ущерб.
– Так вы тут ущербные, значит? – Натка не выдержала. Напускная бравада и остатки хорошего воспитания разлетелись в клочья. – Прекрасно. Я этого так не оставлю, добьюсь, чтоб вас тут вылечили.
– Настя! – громко позвала директриса.
Из-за двери, которую Натка, войдя в кабинет, прикрыла неплотно, выглянула секретарша.
– Да, Эмма Францевна?
– Отдайте Наталье Владимировне документы Арсения Кузнецова, первый «А».
Натка подхватила сумку и вышла из кабинета, чеканя шаг.
Молча выдернула из рук секретарши Насти явно загодя приготовленную папку с бумагами.
Она молча протопала по коридору, спустилась по лестнице на первый этаж и вышла в любезно распахнутую Бэрримором дверь.
И разревелась уже только в парке на лавочке, предварительно выключив диктофон.
– Вам же холодно, – заметила Натка. – Наденьте кофту, давайте без церемоний. А хотите, я блинчиков к чаю напеку?
– Я так и знал, печенье слишком твёрдое, – расстроился Лев Александрович.
Машенька за такое, с позволения сказать, гостеприимство ругала бы его битый час. Ведь знал же, что будет гостья, она не как снег на голову свалилась – заранее условилась о встрече. И что? Чай в доме только в пакетиках, печеньем хоть гвозди забивай, а кроме него в холодильнике только зельц и сосиски.
– Хотите сосиски? – отважно предложил Лев Александрович. – Они весьма недурны. Я ем их каждый день и до сих пор, как видите, жив. Или, может быть, вы хотите зельц?
– Я хочу посмотреть, что у вас есть в кухонных шкафчиках, – объявила гостья и, не дожидаясь разрешения, вскочила, пошла хлопать дверками и стучать ящиками. – А ещё я хочу, чтобы вы надели наконец кофту, потому что у вас от холода уже пальцы скрючиваются и нос синеет. А вот галстук можете снять. Я оценила вашу попытку принарядиться, но в галстуке суп есть неудобно – он лезет в тарелку.
– Суп? – простодушно и искренне удивился учитель. – А вы умеете?
Натка обернулась, покачала головой:
– Вы за кого меня принимаете, Лев Александрович? За блондинку из анекдотов? Я нормальная русская женщина, родом из советских времён, я и суп, и котлеты, и вышивать, и на машинке…
– Котлеты… – пробормотал Лев Александрович и мечтательно зажмурился.
– Котлеты как-нибудь в другой раз, – пообещала деловитая гостья, открывая кран, набирая в кастрюльку воды, включая газ и ставя посудину на огонь – все быстро, ловко, споро… Почти как Машенька.
Оказывается, если взять обыкновенную сосиску, пару проросших картофелин, сморщенную и скрюченную морковку, немного вермишели и луковицу, позабытую-позаброшенную в овощном ящике, где она успела пустить зеленые стрелки, то получается весьма недурственный супчик!
– Не знал, – с сожалением сказал Лев Александрович, снимая галстук, чтобы не делиться с ним недурственным супчиком. – Оказывается, я сидел на золотых россыпях! А ведь у меня еще есть кладовка, а в ней всякие припасы длительного хранения, наверное из них тоже можно соорудить что-то съедобное?
– Наверняка, – согласилась гостья. – Если хотите, я потом посмотрю, что там у вас за склад, и посоветую пару простых рецептов. А вы что же, совершенно не умеете готовить?
– Ну почему же? – Лев Александрович хотел обидеться, но супчик пах так вкусно, что он передумал. – Я превосходно варю сосиски! И пельмени. И эти, как их… – он пощелкал пальцами, и гостья тут же вложила в них ложку. – Куриные яйца, вот!
– Супруга вас баловала, – сделала правильный вывод гостья.
Лев Александрович вздохнул.
Положил ложку.
Опять вздохнул, взял ложку и принялся за супчик.
Машенька его, конечно, баловала, но в отношении приема пищи была строга: есть надо вовремя, пока все свежеприготовленное, горячее.
При Машеньке никому в доме и в голову не пришло бы разогревать еду в микроволновке. Ничего вчерашнего у них не водилось в принципе, Машенька готовила на один раз минимум трижды в день.
Пока была здорова, разумеется.
Потом, когда она слегла и уже не могла ни вести хозяйство самостоятельно, ни даже приглядывать за тем, как это делают другие, порядки в доме поменялись.
Льва Александровича, обладающего дурной привычкой засиживаться за письменным столом до голодных колик, никто уже не выкликал строгим голосом: «Лё-о-ова, к столу!» Женщина, которую он нанял, чтобы она им готовила, приходила вечером, час-другой гремела на кухне кастрюлями и сковородками – Машенька, большая аккуратистка, болезненно морщилась – и, разложив все по судочкам, уходила. Обязанностью Льва Александровича было через некоторое время, когда еда в судочках остынет, прилепить на каждую емкость бумажку с названием блюда и поместить все в холодильник. Поначалу он забывал это делать, но тогда еда в тепле портилась, и назавтра приходилось кормить больную Машеньку сосисками и яйцами.
Впрочем, Машенька уже почти ничего не ела.
– Вы что же, совсем один теперь? – спросила гостья, повернувшись к трапезничающему Льву Александровичу спиной – то ли из деликатности, то ли потому, что ей так было удобнее.
Пока хозяин ел суп, гостья все-таки взялась за блинчики, и теперь они упоительно шкворчали, подрумяниваясь на сковородке.
– Сам виноват, – промокнув рот салфеткой и внимательно посмотрев на бороду, не застряла ли в ней вермишелина-другая, ответил Лев Александрович. – Нравилось, что Машенька заботится лишь обо мне одном, я не хотел делить ее внимание с кем-то еще, а она не стала настаивать на детях – всегда со мной соглашалась. К тому же у нас в доме все время были какие-то дети – и мои ученики, и Машенькины – она преподавала музыку.
– А что теперь? Ученики к вам больше не ходят? – гостья переставила на стол блюдо с блинчиками, потрогала чашку с чаем, скривилась – совсем остыл! – и снова отошла к плите, чтобы вскипятить чайник.
– Эти-то, из Шоко-школы? – Лев Александрович тоже скривился. – Маленькие блестящие роботы, нацеленные на жизненный успех. Они какие-то неправильные дети. В них нет той живости, непосредственности, искреннего любопытства, открытости всему новому, которыми отличается нормальное детство. То есть, наверное, и в них это было, просто слишком рано закончилось. Я учил девятиклассников и тех, кто постарше – они все уже очень взрослые…
Он помолчал и неуверенно потянулся к блинчику. Натка подбодрила его: «Берите, берите!» – и разлила по чашкам свежий чай. Лев Александрович сунул блинчик в рот, пожевал и расплылся в счастливой улыбке:
– М-м-м-м, нектар и амброзия!.. Да, так вот: мои ученики в Шоко-школе уже слишком взрослые, и, надо сказать, в большинстве своем весьма неприятные взрослые. Недобрые… А блинчики просто превосходные!
– Школьники всегда злые, – сказала Натка и замерла, скосив глаза к носу.
– Что? – встревожился Лев Александрович.
– Вы сказали, у вас есть кладовка с припасами? – строго посмотрела на него гостья. – А варенье там имеется?
– Ну разумеется…
– Так что же вы молчите! – вскочила она. – Где кладовка?
Через минуту они уже поливали блинчики превосходным клубничным вареньем.
– А жизнь-то налаживается, – заметил Лев Александрович, заправляя бороду под воротник рубашки: чего уж церемониться, почти свои люди, а борода – она за трапезой еще неудобнее, чем галстук.
– Так вот, я говорю, что школьники всегда злые, – вернулась к теме гостья. – Мы вот своим учителям и кнопки на стул подкладывали, и ведро с водой на дверь пристраивали, и даже журнал парафином натирали, чтобы в нем писать невозможно было…
– Милые детские шалости, – глубоко кивнул Лев Александрович (бороду он вовремя спрятал, иначе она нырнула бы в варенье). – Скажу вам по секрету: ассортимент этих невинных выходок каждый учитель знает наизусть, и мало кому они серьезно досаждают. Это просто часть общей забавы: дети шалят, а мы делаем вид, что расстроены, обеспокоены, возмущены… Взрослые игры гораздо хуже.
– Я в курсе, как вас попытались подставить и выгнать с работы.
– В итоге у них это все-таки получилось – я сам уволился сразу после того, как меня восстановили по суду. Наверное, надо было уйти раньше, когда меня еще просили по-хорошему, но я тогда не мог. Машенька была уже очень плоха, но мы все еще надеялись, пробовали любое лечение, на это постоянно нужны были деньги, а сбережения наши к тому времени уже закончились…
– Вам предлагали уйти? Почему? Вы такой опытный учитель…
– Опытный, да… Может быть, слишком строгий – не знаю… Но у меня в каждом выпуске были медалисты, мои ученики побеждали на конкурсах и олимпиадах, поступали в ведущие гуманитарные вузы, даже в Литературный институт… Знаете Верочку Максимову, это очень талантливая молодая поэтесса? Моя ученица. А Ванечка Трофимов сценарии для кино пишет, недавно за короткометражку в Каннах приз получил… У меня было много очень, очень талантливых ребят…
– А в Шоко-школе?
– Я проработал там чуть больше года – этого слишком мало, чтобы говорить о стабильно высоких результатах. Тем более что представление об этих самых результатах у меня и у администрации Шоко-школы, как оказалось, очень разное, – Лев Александрович внимательно посмотрел на Натку. – Хотите, чтобы я рассказал?
Она кивнула.
– Ну хорошо… Тогда слушайте.
Первый конфликт с руководством у заслуженного учителя Бехтеревича случился еще в прошлом году – всего через два месяца после начала его работы в Шоко-школе. Тогда Лев Александрович на собрании родителей десятого «Б» озвучил предварительные оценки за первую четверть. Родителей двух учеников они не устроили.
– Ожидалось, что в итоге эти дети получат медали, но для этого им нужны были пятерки по всем предметам, – пояснил Лев Александрович. – Однако и ма