– Ну? – сердито поторопила меня сестрица.
Я прогнала неуместное сочувствие и так же сердито сказала:
– Баранки гну!
– Кстати, у нас есть сушки, – любезно проинформировал Дима, аккуратно подсовывая мне под руку чашку с ароматным кофе. – Не желаете?
– Гран мерси, – кивнула я помощнику.
И уже в трубку бросила сестрице:
– Я, чтоб ты знала, тоже работаю и, между прочим, как раз над твоим делом! Ты почему мне не сказала, что подала иск к Шоко-школе?
– Ну привет! – Натка, похоже, искренне удивилась, даже по клаве стучать перестала. – Ты же знала, что я собираюсь это сделать. Сама мне подбросила источник инсайдерской информации.
Я не сразу сообразила, что источником инсайдерской информации сестра витиевато назвала учителя Бехтеревича, чьи контакты я ей в самом деле выдала. Значит, Лев Александрович и впрямь рассказал Натке какие-то шокирующие подробности из шоко-школьной жизни.
– Но тут три иска!
– Ну да, я нашла соратников. Так сказать, объединила и возглавила, – сестрица довольно хмыкнула. – Ты чем недовольна-то?
– Ты еще спрашиваешь?!
– Сушки, – Дима деликатно подсунул мне блюдце с баранками в сахарной глазури.
Я признательно кивнула ему, злобно закусила одну сушку – твердая! – и, сама себе напоминая разъяренного быка с кольцом в носу, пропыхтела в трубку:
– Обязательно надо было подавать иск именно в Таганский суд?!
– А в чем проблема-то? – Натка притворилась, будто не понимает.
– Проблема в том, что это дело принесли мне!
– Так и прекрасно!
Я хрустнула баранкой, хлюпнула кофе и помолчала, усмиряя ярость.
Все она прекрасно понимает, моя сестрица. И Плевакина нашего знает – был случай познакомиться, Анатолий Эммануилович очень помог нам однажды, когда Натка доверилась мошенникам и едва не лишилась квартиры[2].
Плевакин любит порядок и обожает все систематизировать. В том, что второе дело, в котором фигурирует Шоко-школа, он отдаст тому же судье, который уже рассматривал первое, можно было не сомневаться. Ну, это же логично: человек уже в материале…
А то, что на этого человека в связи с очередным громким делом опять могут вылить ушаты грязи, никого не волнует!
Я чуть не всхлипнула – так мне себя стало жалко.
Натка воспользовалась образовавшейся паузой, чтобы пойти в наступление:
– Ты мне вообще сестра или кто? Ты разве не должна защищать наши с Сенькой интересы?
– Так, все с тобой понятно, – я оборвала разговор.
Стараясь успокоиться, я схрупала все сушки и выпила кофе.
Потом я закрыла сюрпризную папочку, завязала ее бантиком (кривой получился), встала и, одернув пиджак, пошла к Анатолию Эммануиловичу – возвращать его троянский подарочек.
Варя Мюллер, секретарша шефа, при моем появлении спрятала в ящик стола надкусанную шоколадку и сделала строгое лицо.
– Доброе утро. У себя? – я кивнула на дверь начальственного кабинета – высокую и широкую, в две створки, обитые темно-красным кожзамом с бронзовыми гвоздиками.
Говорю же, наш Плевакин старомоден. Дома-то у шефа евроремонт, но это всецело заслуга его супруги: Тамара Тимофеевна – женщина передовых взглядов. В рабочем кабинете нашего председателя суда царит номенклатурный шик советских времен. У Вари в «предбаннике» даже кулера нет, зато есть встроенный в мебель бар и холодильник с нарзаном.
– У себя, – кивнула мне она, удерживая строгое лицо, как маску. – Но пускать не велено.
– Всех? Или только меня? – ее лицо наводило на подозрения.
Варя хмыкнула.
– Шоколадом не поделишься? – я сменила тактику. – Дима кофе пить собрался, а у нас только сушки. Твердокаменные…
Маска превратилась в нормальное лицо. Секретарша шефа, хоть и замужняя дама, влюблена в моего помощника, это всем известно.
– Если спросит – меня не было, я вышла в туалет, – Варя вытащила из ящика стола шоколадку – целую, ненадкусанную – и покинула свой сторожевой пост.
Коварно улыбаясь, я сунула папку под мышку и двумя руками развела тяжелые дверные створки. За ними была вторая дверь – дубовая, полированная, обеспечивающая полную звукоизоляцию.
– Тук, тук! Можно? – Я толкнула дубовую дверь, но соваться за нее не спешила.
Шеф бывает гневлив, а на столе у него по моде былых времен и пресс-папье малахитовое имеется, и увесистый стакан для карандашей, и перекидной календарь на каменной подставке, и часы в бронзе, и даже сувенирный барометр.
Вот зачем ему барометр в кабинете, а?
– Так и знал, что явишься, – за дверью проскрежетали по паркету ножки начальственного трона.
Кресел на колесиках Анатолий Эммануилович не признает, ибо анахронизм же…
– Ну, заходи, раз пришла.
Я вошла в кабинет, проследовала к столу и остановилась, ожидая приглашения присесть.
Шеф покосился на стул. Я заняла его и положила папочку на стол перед собой.
Шеф откинулся в кресле, сложил руки на животе. Понятно: знает, что у меня в папке, и не хочет ее забирать.
– Анатолий Эммануилович, по поводу исков к Шоко-школе…
– Ты уже рассматривала такое дело.
– Не такое!
– Да? А в чем же разница? – шеф завалился на один бок и утопил висок в мягком подголовье – у него трон большой и удобный, хоть спи на нем.
– Не притворяйтесь, будто не понимаете! То дело никак меня лично не касалось.
Шеф округлил глаза, сделал плавное движение рукой – словно невидимую державу в воздухе покрутил: продолжай, мол. Все мое высочайшее внимание – твое!
– Вы же видели, в числе истцов – моя сестра.
– И-и-и-и? – Анатолий Эммануилович на троне плавно перетек на другой бок. – Ты не уверена в своей объективности? Можно ждать, что будешь предвзята?
– Конечно нет! Это было бы непрофессионально! – возмутилась я.
– Ну-у-у? И в чем тогда проблема? – Шеф потянулся вперед, поставил локти на стол и подпер голову ладонью.
Любуется моими моральными терзаниями, изверг!
– Я беру самоотвод, – твердо сказала я и подтолкнула к извергу папочку с кособоким бантиком.
– Самоотвод хочешь? – шеф как будто задумался. – А чаю с конфетками?
– Не будет вам чаю, – мстительно сказала я. – Варя сейчас пьет кофе с моим помощником.
– А, так вот как ты ее выманила, – Плевакин не рассердился, а свесился с трона в сторону и мягко загремел выдвижными ящичками. – Тогда просто конфеты, – он достал вазочку – резную прозрачную лодочку Гусь-Хрустального завода. – Хочешь «Красную Шапочку»?
– Хочу белый билет, – уныло скаламбурила я, уже догадываясь, что самоотвода мне не видать.
– На вот, скушай, – Анатолий Эммануилович придвинул ко мне вазочку. – Шоколад улучшает настроение.
Я скептически посмотрела на шефа.
Он у нас известный сладкоежка и обожает знакомые с детства шоколадные конфеты фабрик «Красный Октябрь» и «Рот Фронт». Варя постоянно затаривается их продукцией, но что-то не видно, чтобы Анатолий Эммануилович пребывал в приподнятом настроении.
«Скушай, детка, конфетку», говорит, а взгляд-то недобрый.
Я все же взяла «Мишку на Севере», развернула – внутри было пусто.
Ага, у шефа есть такая привычка – съесть конфету, а фантик снова свернуть, как было, и обратно в вазочку положить. Видно, в детстве маленькому Толе не позволяли бесконтрольно и хаотично повышать себе настроение с помощью вкусных конфеток.
Я нервно хихикнула и продемонстрировала Анатолию Эммануиловичу пустой фантик.
Шеф покраснел, как ребенок, сам взял из вазочки «Кара-Кум», развернул – пусто, отбросил бумажку, схватил вторую конфету – пусто! Он коротко выругался, цапнул «Мишку», резко развернул – с этой конфетой все было нормально, штатное содержимое в обертке имелось, но Анатолий Эммануилович не сунул шоколадный брусочек в рот, а шарахнул им об стол и гневно рявкнул:
– Сама кашу заварила, сама и расхлебывать будешь!
– В смысле? – я положила обратно взятую было «Белочку».
– Ты понимаешь, что Шоко-школа – это Треф? Его задумка, его детище, и деньги тоже его. Мы с Трефом ссориться не хотим!
– А я должна, да?
– А ты должна, да! Твоя сестрица все это затеяла – ты и разбирайся! Если что – так не взыщи, ты и ответишь! Никаких самоотводов! А если попробуешь соскочить – буду рассматривать как дезертирство!
– Понятно, – я резко отодвинула стул и встала.
Секунду подумав, я запустила руку в хрустальную лодочку и выудила оттуда целую горсть конфет.
– Ну, нахалка! – возмутился Плевакин.
Но голос у него был не злой, а даже веселый.
Кажется, продемонстрированный мне начальственный гнев был нарочитым. Понахватался шеф психологических приемчиков у супруги-профессорши…
Однако это ничего не меняло. Позицию свою Анатолий Эммануилович сформулировал четко и ясно.
Сбросить на кого-то другого дело Шоко-школы мне не удастся.
Свободной от награбленных конфет рукой я подхватила со стола злосчастную папку и вышла из кабинета начальника.
Хорошо, что при входе двери за собой не закрыла, иначе пришлось бы теперь распахивать их пинками, а это выглядело бы уже вовсе нехорошо.
– И поскорее там! – повелел Анатолий Эммануилович мне в спину. – Станешь тянуть – журналисты прознают, и сама понимаешь, что тогда будет.
– Понимаю, – буркнула я, не обернувшись.
– Все в порядке, я вижу?
Варя, с которой я столкнулась на лестнице, расценила конфеты в моей руке неправильно – как знак начальственного благорасположения.
– В заведенном порядке, – мрачно ответила я.
Вечно именно мне тут проблемные дела достаются!
В воскресенье Натка собрала нас всех, объявив внеочередной «рыбный день». Таганцев, по умолчанию рассматривающийся уже как член семьи, вернулся с подледной рыбалки с добычей, и они с Наткой вместе расстарались: сварили уху, нажарили рыбных котлет.
В меню семейного обеда также был заявлен домашний тортик «Золотая рыбка» – бисквитный, в карамельной глазури. Тортом хитрая Натка подкупила сладкоежку Сашку, а уже та уговорила меня. Я не хотела встречаться с сестрой в домашней обстановке – хватит с меня того, что у нас назначено рандеву в суде.