– И каким образом продвигается эта очередь?
– Кто-то уходит – кто-то приходит, как же еще? У нас ограниченное количество классов и мест в них, мы не можем набрать вместо пятнадцати первоклашек сорок, как в обычной школе, – в голосе завуча слышится сожаление, улыбка полна светлой грусти, – потому что должны обеспечить каждому ребенку наилучшие условия для учебы.
– И в каждом случае из тех, что мы рассматриваем, – я обвожу взглядом трио истцов и слабо морщусь при виде траурной Натки, – освободившееся место было сразу же занято?
– Моментально!
– На ходу подметки режут! – с сарказмом произносит госпожа Сурикова.
Она одергивает пиджак, поправляет брошь на лацкане – готовится отвечать на вопросы.
В отличие от Вешкина, держится Вера Николаевна с большим достоинством и выглядит хозяйкой положения.
По правде говоря, если бы я не знала, какова роль госпожи Суриковой в этом процессе, именно ее приняла бы за представителя школы. Внешне Вера Николаевна – типичная минобразовская дама старой формации.
– Почему вы забрали внучку из Шоко-школы спустя два месяца после начала занятий? – спрашиваю я.
– Мы были вынуждены это сделать, – твердо отвечает Сурикова. – Сначала учитель, а потом и завуч настаивали на переводе нашей девочки в специальное учебное заведение, мотивируя это тем, что Люся отстает в развитии и не тянет программу элитной школы.
– Зачем же сразу в спецшколу? – недоумеваю я. – В обычной районной программа полегче… И, кстати, как же Люся Бондарева поступила в Шоко-школу, если у нее не тот уровень развития? У вас же очень строгий конкурсный отбор? – это вопрос уже завучу.
Крупкина разводит руками:
– К сожалению, очень многое зависит от председателя приемной комиссии, а им в этом году являлась моя предшественница – завуч по воспитательной работе Вероника Петровна Семенова. Бывшая завуч, подчеркну. Школа вынуждена была с ней расстаться.
– Намекаете, что мы дали взятку этой вашей Семеновой, чтобы Люся прошла отбор? – Сурикова не ограничивается намеками. Я не мешаю ей – пусть говорит. – Мы заплатили, чтоб не проходить отбор, это правда. Но только не какой-то Семеновой, а сразу директору школы.
– Это клевета! – вскакивает один из адвокатов.
– Суд разберется, – успокаиваю его я.
У Суриковой есть свидетель – это бывшая няня Люси Бондаревой Лариса Орлова.
Она подтверждает, что по поручению матери девочки передала директору Шоко-школы Эмме Францевне Якобсон семьдесят тысяч рублей.
У нее даже есть соответствующая аудиозапись!
«Эмма Францевна, это вам от Бондаревых, за Люсю, как договаривались, семьдесят тысяч. Пересчитаете?» – произносит в записи Лариса. «Разумеется, деньги любят счет, – назидательно отвечает ей собеседница и после непродолжительной паузы, заполненной быстрым бумажным шуршанием, подтверждает: – Семьдесят. Мои поздравления, Люся Бондарева принята».
– Это фальсификация! – горячится адвокат.
Я назначаю экспертизу.
– Или же речь шла об официальной оплате обучения, а вовсе не о взятке, – предполагает адвокат, слегка сдавая позиции.
– Наличными? В конвертике? Ха! – хмыкает Сурикова. – Официальную оплату я безналом внесла, по выставленному школой счету. Чек есть в деле. И кстати, о клевете…
Она разворачивается к Крупкиной как танковая башня:
– Сдается мне, объявив нашу девочку недоразвитой, вы опорочили ее честь и достоинство. Следовало бы нам и такой иск подать.
– Послушайте, я все понимаю – родительская гордость, святая вера в своего ребенка, но если девочка отстает…
– Евростандартам соответствует! – парирует Сурикова.
И тоже ходатайствует о приобщении к делу пары характеристик – из школы, где успешно учится Люся Бондарева, и из клиники, где девочка прошла обследование. Обе бумаги оформлены на двух языках и подписаны в Праге – действительно евростандарт.
– Чего только не купишь за деньги, – закатывая глаза, негромко, как бы в сторону, язвит Крупкина.
Сурикова усмехается.
– Про деньги я уже слышать не могу! – заявляет Натка, когда приходит ее очередь отвечать на вопросы. – Пять месяцев мой сын ходил в Шоко-школу, и это не учеба была, а непрестанное вымогательство!
– О каких деньгах вы говорите? Прошу факты и цифры, – сухо говорю я.
Мне надо быть очень осторожной, чтобы ни в коем случае не выглядеть ангажированной и предвзятой. Общаться с сестрой по-свойски я никак не могу. Она же в этом своем боевом настроении миндальничать не намерена, и это меня тревожит.
– А у меня все подсчитано! – заявляет Натка с интонацией «все ходы записаны», и открывает блокнот.
Она перечисляет расходные статьи и озвучивает суммы.
Только сейчас я понимаю, что не имела полного представления о затратах на обучение племянника, и узнаю теперь о них не как ближайшая родственница, а как судья.
Да если бы я знала, сколько денег Натка вбухивает в Шоко-школу, давно бы уговорила ее оставить эту затею!
– Естественно, я понимаю, что затраты на подарки учителям и благоустройство класса мне никто уже не компенсирует, но это ладно, я-то хотя бы взяток никому не давала – считай, сэкономила, – заканчивает сестрица.
– У вас вымогали взятки? – уточняю я.
– У нас – нет, не вымогали, – отвечает Натка, выделяя голосом местоимение. – Нам очень быстро дали понять, что мы с сыном в Шоко-школе элемент инородный, слишком уж мы бедные и простые, что с нас взять, надо нас просто выдавить…
– Это неправда, мы ко всем своим ученикам относимся одинаково! – возмущается завуч Крупкина.
– Вы? Вот лично вы? – оглядывается на нее Натка.
– И лично я, и вообще наша школа…
– Да лично вы назвали моего сына аутсайдером и сказали, что он не жилец!
В зале кто-то ахает. Кажется, это супруга Вешкина – Снежная Королева.
– Я?! Когда это я такое говорила? – Крупкина озирается, взглядом призывает в свидетели своих адвокатов, те качают головами и хмурятся.
– Напомнить вам? – у Натки наготове аудиозапись.
Я даю разрешение на воспроизведение, и все мы слушаем, как жюри школьного конкурса решает, кому из юных артистов присудить победу. Впервые в зале суда звучит имя Аркадия Трефа.
– Дочь Аркадия Трефа учится в Шоко-школе? – уточняю я. – Скажите, а у нее нет каких-либо проблем с успеваемостью, дисциплиной, манерами, соответствием вашим высоким стандартам?
По залу проносится хохоток.
– У Альбины Треф?! – Крупкина в изумлении. – Разумеется, у нее все в порядке! Ребенок из такой семьи…
– То есть семья Кузнецовых вас не устраивала? – спрашиваю я.
Учитывая, что это и моя семья, о чем представители Шоко-школы не могут не знать, отвечать им приходится с осторожностью.
– Мы же все понимаем, что ребенок, который растет в неполной семье, без отца, с матерью, вынужденной большую часть времени уделять работе, неизбежно испытывает дефицит родительского внимания и не контролируется взрослыми должным образом, – мягко, даже сочувственно говорит Крупкина. – Факт есть факт: директору нашей школы поступило коллективное заявление от родителей учеников первого класса «А». Я зачитаю, вы позволите?
Я позволяю, куда деваться.
Завуч с выражением читает:
– «С целью создания в коллективе учеников нормальной рабочей обстановки и ради безопасности наших детей убедительно просим избавить первый „А“ класс от присутствия в нем ученика Кузнецова Арсения. Являясь неуравновешенным и дурно воспитанным ребенком из неблагополучной неполной семьи, Арсений Кузнецов постоянно мешает учебному процессу, нарушает дисциплину, дерется, обижает других ребят и даже учит их плохому – например, приносит в школу подозрительные вещества растительного происхождения и настойчиво предлагает детям их попробовать…»
– Клевер! – громко восклицает Натка. – Обычный клевер – это подозрительное растение? Для кого? Даже коровы его не боятся!
В зале смеются.
– Прошу тишины, – говорю я и строго гляжу на сестру, мысленно призывая ее не увлекаться и держать себя в руках.
– Ну, лично я ничего не понимаю в коровах, никогда их не пасла, – Крупкина тоже срывается. – Но десять подписей под коллективным заявлением с просьбой убрать ребенка из класса – это вам не ерунда! Это серьезное дело, и вам бы спасибо сказать, что мы не подключили инспекцию по делам несовершеннолетних, не поставили Арсения на учет, расстались по-хорошему, не испортив парню биографию!
– А что, собственно, требовало подключения инспекции по делам несовершеннолетних? – спрашиваю я.
Может, Натка о чем-то умолчала?
Может, я не знаю, а Сенька учудил в этой Шоко-школе что-нибудь этакое, совершенно несуразное, что ни в какие ворота не лезет?
Мысленно я наскоро провожу ревизию известных мне выходок племянника, но не нахожу ничего такого, что действительно можно считать хулиганством.
– Ну, мальчик постоянно нарушал дисциплину, срывал уроки, дрался с другими детьми, – Крупкина отвечает мне, а смотрит на адвокатов – и те мотают головами. – Впрочем, я не готова сейчас говорить об этом подробно.
– Понятно. Если нарушения и были, то администрация школы их не фиксировала, – заключаю я.
– Зато я все фиксировала! – заявляет Натка. – Есть еще одна запись, она сделана в кабинете директора в тот день, когда меня заставили забрать документы сына. Можно включить?
Конечно, можно.
Мы все – особенно заметно встревоженная Крупкина с адвокатами – внимательно слушаем разговор Натальи Владимировны Кузнецовой и Эммы Францевны Якобсон.
Охи и вздохи в зале раздаются после Наткиных слов: «Скажите уже прямо, что вы просто хотите избавиться от Сеньки, потому что он не сын банкира, министра, бизнесмена!» «А и скажу, почему не сказать, – легко соглашается с ней директриса. – Да, ваш сын не нашего поля ягода! Неподходящая компания для детей банкиров, министров, бизнесменов, это вы верно подметили. У вас растет хулиган, а мы готовим элиту общества».
– Элиту общества, значит, – повторяю я в наступившей тишине. – Это где-то у вас записано? В Уставе, в планах каких-то? Хотелось бы подробнее ознакомиться с концепцией вашего учебного заведения. Кто ее разрабатывал и утверждал?