е вызывала у них сомнений, и претензий ко мне по поводу выдавливания детей из Шоко-школы у них не было. Зато соответствующие претензии имелись к другим педагогам, – Бехтеревич снова кивает на бывших коллег. – Родители тех детей и рассказали мне, что ушли из школы не по собственной воле, а по принуждению. Впрочем, они об этом нисколько не сожалели и вспоминали Шоко-школу отнюдь не добрыми словами.
– Предатель, – негромко говорит школьный психолог.
– Отступник и ренегат! – подхватывает Бехтеревич, ничуть не тушуясь. – И тем горжусь! Знаете, мало чести трудиться на ниве просвещения в одних рядах с людьми непорядочными и алчными!
– Забыл уже, как сам премиальные зарабатывал? – это снова школьный психолог.
Я могла бы удалить ее из зала или потребовать тишины, но не вмешиваюсь в назревающую перепалку – она весьма информативна. Уточняю у Бехтеревича:
– Вы тоже, кроме зарплаты, получали в Шоко-школе премии? За что именно?
Лев Александрович слегка краснеет, но не тушуется.
– Да! Получал. И зарабатывал их честно, хотя готов признать, что нарушал педагогическую этику. Я не хотел бы этого делать, но от меня настойчиво требовали, а у меня не было моральных сил сопротивляться – моя супруга очень тяжело болела, я был полностью поглощен стремлением ей помочь…
– Так что же вы делали, за что вам выплачивали премии?
Бехтеревич разводит руками:
– Я писал за некоторых учеников экзаменационные работы.
– Они же в виде тестов сейчас, – недоумеваю я. – Понимаю, если есть возможность передать экзаменующимся правильные ответы, но писать их?
– Конечно, передать экзаменующемуся ответы на тесты – само собой, но этого недостаточно, по русскому и литературе есть еще творческая работа, обычно это небольшое сочинение, – поясняет Лев Александрович. – Тема становится известна непосредственно на экзамене, заранее подготовить творческую работу нельзя, а от нее существенно зависит итоговый результат. Так вот, мне сообщали тему, я быстро писал работы в необходимом количестве, их каким-то образом передавали ученикам прямо на экзамене, и это гарантировало высокую оценку.
Я слышу, как один из адвокатов произносит:
– Недоказуемо.
Он говорит это не мне, а Крупкиной, но я тоже слышу и склоняюсь к тому, чтобы согласиться со сказанным.
Задним числом фальсификацию результатов ОГЭ и ЕГЭ доказать крайне сложно, тем более спустя без малого год после экзаменов. Но на будущее Шоко-школе стоит ждать серьезной проверки.
Собственную дочь я тем же вечером огорчила заявлением:
– Об экзаменах без экзаменов и не мечтай! Вряд ли еще кому-то в девятых и одиннадцатых классах Шоко-школы удастся получить высшие баллы по ОГЭ и ЕГЭ без трудов и волнений. Баста, карапузики, – кончилися танцы: я лично позабочусь о проведении прокурорской проверки в этом учебном заведении.
Сашка, слава богу, не расстроилась, наоборот – обрадовалась:
– Поздравляю тебя, мам! Ты нашла отличный повод помириться с Говоровым!
Да, мой бывший жених Никита Говоров – прокурор, но я же не потому…
– Да не искала я повод!
– Да ладно, мам, я не против! – Сашка ободряюще похлопала меня по плечу. – И, кстати, никогда всерьез не думала о халявных экзаменах. Не то у меня воспитание, чтобы без труда получать рыбку из пруда! Я ж как ты: если к звездам – то исключительно через тернии!
И вот поди пойми, это она мать похвалила или упрекнула?
– Саша, это сарказм?
– Это факт, мам! – и глаза невинные-невинные, что, собственно, и настораживает.
Вот чему их в школе учат? Точно не честности и открытости.
Бабу Глашу Натка заметила издалека – едва вошла во двор.
Бабу Глашу не заметил бы только слепоглухонемой.
В ярко-красном, нарядном и праздничном, как первомайский кумач, полупрозрачном дождевике поверх старомодного габардинового пальто баба Глаша выглядела как гигантский надувной шар.
Старушка, которая когда-то близко дружила с Наткиной бабушкой, весила под девяносто кило. И лет ей было примерно столько же – под девяносто.
Причем баба Глаша с годами делалась не только обширнее, но и громче, так что Натка уже метров с пятидесяти расслышала:
– Ну все ж как надо делаю! Смотри сама: сею под стеклышко малипусенькие семена, вот прям микроскопические, но земелькой их не присыпаю, так ведь?
Ответа собеседницы бабы Глаши Натка не услышала – голос у той был нормальной громкости, не иерихонская труба, но, очевидно, она подтвердила правильность действий бабы Глаши.
– Потом смотрю в оба и, как только вижу всходы, сразу же пересаживаю!
Тут собеседница, видимо, что-то спросила, потому что баба Глаша истово перекрестилась и убежденно ответила:
– Да не дай господь, конечно, только с земелькой, вот прямо с комком, чтобы только корешочки не повредить! А цветы все равно получаются мелкие, и что-то мало их совсем…
– Здравствуйте, Глафира Петровна! – подойдя поближе, поздоровалась Натка.
– А вот и Натуся! – баба Глаша обрадовалась и подвинулась на лавке, открывая свою компаньонку. – А тебя тут подружка дожидается!
– Добрый вечер, – выглянув из-за бабки, поздоровалась с Наткой Марина Вагнер.
Натка с трудом удержалась, чтобы не протереть глаза.
Это было совершенно невероятное зрелище: модная, нарядная, ухоженная фрау Вагнер бок о бок с бабой Глашей в первомайском кумачовом дождевике.
Декорации: серый вечер, деревянная лавка на облупленных чугунных ногах, вид на распахнутую и подпертую кирпичом дверь подъезда «хрущобы». И диалог о цветочках, которые выращивает бабуся!
Сюр какой-то.
Но фрау Вагнер ситуацией не смущалась и развеиваться, как дивное видение, не собиралась.
Встав с лавочки и весьма сердечно попрощавшись с бабой Глашей – та закивала, шурша полиэтиленом: «Иди, Марусенька, иди!» – она подскочила к Натке:
– Извиняюсь, что появилась без предупреждения, но очень нужно поговорить!
Натка огляделась.
Вести раскрасавицу фрау в свое скромное жилище ей не хотелось, а единственная лавочка у подъезда была занята гиперобщительной бабой Глашей.
– Тут неподалеку маленькая булочная-пекарня, можем выпить там чаю, – неуверенно предложила Натка. И не удержалась – добавила: – Если, конечно, это не слишком простое для вас заведение.
– Нормальное, – не заметила подначки фрау Вагнер и бодро зашагала в указанном направлении.
Вдруг она запнулась, звонко шлепнула себя по лбу и отскочила назад, чтобы сообщить провожающей их взглядом бабе Глаше:
– Я поняла! Это из-за тени! У вас тут солнца мало, настурции этого не любят, у них цветы становятся мелкими и редкими!
– Ах ты ж, господи! А что делать-то? Что сажать-то, Марусь?
– Что-то простое и неприхотливое… Я подумаю! – Марина Вагнер кивнула бабе Глаше и догнала Натку.
Та смотрела на нее во все глаза.
– Что? – не поняла Марина. – У меня же сеть цветочных магазинов и садовый питомник, я сразу вижу, какие у дома клумбы и кто за ними ухаживает.
– Точно, баба Глаша начинает в земле ковыряться, как только снег сойдет, – промямлила Натка.
С фрау Вагнер, разговаривающей по-человечески и без привычного высокомерия, ей было как-то некомфортно.
А Марина и в булочной повела себя необычно: редкие виды чая не спрашивала, напитками на миндальном и кокосовом молоке не интересовалась, спокойно взяла чашку с плавающим в ней пакетиком и самолично отнесла за стол. И блюдце с румяным пухлым пирожком, сочащимся красным вареньем, не забыла.
– Так о чем вы хотели поговорить? – спросила Натка, едва пригубив свой собственный чай и надкусив пирожок.
– Я знаю, вы судитесь с Шоко-школой, – с места в карьер взяла фрау Вагнер, и глаза ее мигом приобрели своеобычный острый прищур. – Я хочу рассказать вам, что в нашем первом «А» все дети поделены на три группы. Есть первая категория, вторая и третья. Ваш сын, уж извините, числился в третьей.
– Не понимаю, – Натка положила пирожок: у нее вдруг пропал аппетит. – Как это – в третьей категории? Как некачественный продукт?
– Не обижайтесь, это не я придумала, – пожала плечами Марина Вагнер. – Это все наша жэпэ…
– Кто? – Натке показалось, что фрау выругалась.
– «Жэ Пэ» – «жена потомка», – засмеялась Марина. – Ну, Алена Дельвиг! Мы в родкоме ее так между собой называем – жэпэ, все же знают, что никакие они тому самому Дельвигу не родственники. Муж Алены по паспорту был Сосин – так себе фамилия, конечно, вот он и поменял ее на другую. Говорят, выбирал еще: может, Ломоносовым назваться или там Бенкендорфом? Перерыл всю «Историю государства Российского», мемуары читал, в итоге остановился на варианте скромном и достойном: Дельвиг. А что, благородно и со вкусом! Бывший Сосин, кстати, баек о своем «предке» не рассказывает, предпочитает скромно отмалчиваться, это Алена козыряет выдуманным родством на каждом шагу.
– Понятно. Но мне больше про категории первоклассников интересно, – сухо сказала Натка.
– Так это как раз Алена придумала, – повторила Марина. – У нее кроме Геры, первоклассника нашего, в Шоко-школе еще дочка учится – в шестом классе, так что Дельвиги уже в курсе всех правил и обычаев. Алена нам сразу сказала, на первом же заседании родкома: коллеги, нам надо выбрать козлят отпущения. Тех, кем пожертвовать можно, если понадобится срочно освободить место в классе для кого-то покруче. Мол, лучше мы сами определимся, кто у нас первый на вылет, чем оставим это дело на откуп учителя и администрации. Яна Арнольдовна, Яга наша, тетка неплохая, но училка она и есть училка, только в школьных делах и разбирается. Она кандидатов на вылет будет среди отстающих и неуспевающих искать, а это неправильно. Бывает, ребенок учится посредственно, но потенциальную ценность имеет огромную. Надо же, мол, учитывать совокупную стоимость различных семейных активов: и состоятельность, и положение в обществе, и связи, и, в конце концов, породу! – Марина захихикала, не замечая, что Натка совершенно не разделяет ее веселья. – Про породу она, конечно, сказала, чтобы выделить из общего ряда Геру Дельвига…