Явно желая, чтобы скелеты и дальше тихо таились в темных углах Шоко-школы, Аркадий Осипович легко и непринужденно предлагает Натке и всем обиженным родителям компенсацию.
– Не в качестве признания вины Шоко-школы, а исключительно в виде жеста доброй воли и особой любви к детям! – напевно журчит его плавная речь, успокаивая, утешая… гипнотизируя. – Для нас чрезвычайно важен каждый ребенок! Мы любим всех детей! Они же – дети – не виноваты, что их уважаемые родители по причине собственной огромной занятости не разобрались в нашей прогрессивной системе.
Я открываю рот – мне как раз интересно побольше узнать об этой «прогрессивной системе», но не успеваю задать вопрос. Аркадий Осипович посылает мне извиняющуюся улыбку, прижимает руку к сердцу – мол, простите, не могу остановиться! – и продолжает свою пламенную речь с повышением тона.
– Конечно же, я сам не специалист, но, как опытный и успешный руководитель, высоко ценю профессионалов! И никогда не буду им подсказывать, как и что делать!
Со стороны шоко-школьных уже доносятся тихие всхлипы: кто-то растрогался и прослезился. Краем глаза я отмечаю всплески белых платочков.
Ну, Треф, ну, оратор!
– Педагогике не учат, педагогами рождаются, – задушевно говорит Аркадий Осипович. – Мы берем в нашу школу только талантливых прирожденных педагогов. Я жалею лишь об одном, что сам в свое время не имел таких учителей. Сейчас был бы лучше, умнее…
Куда уж умнее, думаю я, тщетно давя в себе ростки восхищения этим незаурядным человеком.
А Треф продолжает, обращаясь к Натке и ее воинству:
– Поверьте, деньги не имеют значения! Самые простые проблемы – это те, которые можно решить за деньги. А вот принципиальные вопросы невозможно купить, решить за деньги и оценить. Принципы бесценны. Этому тоже надо учить.
Взгляд на нахохленного Бехтеревича:
– Мне жаль, что уходят учителя, но это производственный брак, выгорание, усталость.
Взгляд на Натку:
– Жаль, что уходят дети, но это неизбежно. Ведь рано или поздно они все равно уйдут. Еще раз подчеркиваю, – изящный полупоклон в мою сторону, – при всем уважении к суду, приличные люди никогда не встречаются здесь для выяснения отношений. Но раз уж так случилось, то мой долг как учредителя – решить этот вопрос и прекратить обсуждение в таком формате. Прошу суд принять мое заявление и решение…
Я окидываю взглядом зал и понимаю, что речью Трефа присутствующие сражены наповал.
Женщины вздыхают. Бехтеревичу явно не по себе, он смущен и отводит глаза. Вешкины, Бондаревы-Суриковы, Натка – все разводят руками. Они потеряли весь пыл и задор, готовы принять предложение Трефа, согласны на компенсацию.
Я вынуждена утвердить «мировое соглашение» сторон и прекратить исковое производство.
– Это победа! – ликуют Крупкина и ее коллеги.
– Это победа! – радуются Натка и ее соратники.
У меня странное чувство. Вроде бы все довольны – такая редкость в судебном процессе! – надо радоваться, а я кривлюсь, как человек, отчетливо ощущающий в бочке меда вкус дегтя.
Уже направляясь к выходу, сияющий Аркадий Осипович Треф оборачивается и, встретившись со мной взглядом, задорно подмигивает.
Уж себя-то самого он своей пламенной речью не обманул. Аркадий Осипович прекрасно понимает, что это он – победитель.
За дверью Трефа встречает Плевакин, пожимает ему руку, поверх плеча Аркадия Осиповича показывает мне большой палец – мол, молодец, все правильно сделала.
– Довольна? – спрашиваю я Натку уже вечером.
Мы с ней сидим все в том же итальянском кафе. Пьем кофе с коньяком, едим пирожные, но на праздничные посиделки это мало похоже.
– Угу, – кивает Натка. И вздыхает: – Должна быть довольна. Треф все признал, компенсировал, выплатил… Так почему у меня ощущение, что он нас всех «сделал»?
– Потому что принципы, как совершенно правильно сказал Аркадий Осипович, бесценны. А мы их только что продали, – бурчу я.
Натка ковыряет пирожное. Я угрюмо смотрю в свою чашку. Там непроглядный мрак – сегодня я пью американо.
– Его грядущее – иль пусто, иль темно, – бормочу я памятное еще со школьных лет, лермонтовское.
Про какое это поколение?
У меня неприятное ощущение, будто сегодня мы с Наткой без боя сдали территорию, которую придется отвоевывать Сашке с Сенькой.
– Так, все, минута уныния закончена! – бодрится Натка. – У нас все прекрасно! Ты ко всеобщему удовольствию завершила процесс, мне вернули потраченные деньги, Сенька отлично себя чувствует в обычной районной школе… Кстати! – тут она неподдельно оживляется. – Я говорила, что в нашей новой школе конкурс чтецов проходит только сейчас? Районка же, внеклассная работа через пень-колоду, про конкурс вспомнили в последний момент, но нам это на руку. Сенька как раз успел записаться и завтра будет читать своего Додырчика! Ты придешь?
Конечно же, я приду: Плевакин мной доволен и отпустит на пару часов по личному делу.
Апрель
– Вот! – Натка повесила диплом в резной рамке на гвоздик и отступила, любуясь делом рук своих. Вернее, наших: гвоздик заколачивал Сенька, рамку отыскала на чердаке я, диплом распечатала на принтере Сашка. – Кра-со-та! Шик и блеск!
– В реале диплом еще круче, он с золотом и серебром, – сообщила Сашка. – Наш принтер не передает всей красоты. Печалька!
– По мне, и так хорошо, – заметила я. – Прям красный угол в избе образовался!
– Реальный диплом мы повесим дома, – Натка снова шагнула в «красный угол» и краем собственного рукава потерла выщербленное стекло, убирая невидимое пятнышко.
– Когда? – тут же спросил Сенька.
– Ну-у-у-у…
Мы с Наткой переглянулись. Особо обнадеживать детей не хотелось – вдруг карантин затянется и мы просидим в деревенской глуши аж до лета.
– Когда вернемся в Москву.
– А когда мы вернемся? – это уже Сашка поинтересовалась.
– Ну-у-у-у…
– Лично я не спешу! – объявил Сенька и поскакал во двор.
– Куртку и шапку надень! – крикнула сыну в спину Натка. – И штаны, штаны прогулочные!
– Да куда там! У него ж такие руки, что сбежали даже брюки! – сострила Сашка.
– Да-а-а, – невпопад ответила Натка и снова умиленно посмотрела на диплом в рамке.
Сенька не просто успел на школьный конкурс чтецов – он его выиграл, покорив своим Додырчиком и публику, и жюри. Можно было ожидать такого же успеха и на общегородском финале, но его, к сожалению, отложили на неопределенное время из-за карантина.
Пережидать его мы отправились в Наткин деревенский дом – не самое удобное в мире жилище, но хотя бы достаточно просторное. Сидя по столичным квартиркам, мы бы, наверное, чувствовали себя заключенными в тесных камерах, а тут, в деревне… Хм, ну тоже заключенными, но с неограниченной возможностью прогулок на свежем воздухе.
Если притерпеться к удобствам во дворе, у нас тут хорошо.
Можно вволю спать, неспешно завтракать, вдумчиво читать, завернувшись в теплый плед, хорошие книжки и качаться на скрипучих качелях с видом на покосившуюся изгородь, за которой роща, потом крутой склон и речка.
Если мы досидим здесь до лета – окажемся на курорте.
– А давайте пить чай! – предложила Натка. – У нас есть малиновое варенье и песочное печенье!
– Как у Мальчиша-Плохиша! – обрадовался Сенька, при упоминании варенья с печеньем моментально материализовавшийся на порожке – уже чумазый, то ли в саже, то ли в смоле.
– Мойдодыра на тебя нет, – вздохнула я.
– У нас теперь новый кумир – Мальчиш-Кибальчиш, – Натка ловко поймала сына за ухо, не пустив его дальше порога. – Арсений, раздевайся прямо здесь…
– Налетела тут из-за дыма и огня буржуинская сила, и схватила, и скрутила она Мальчиша-Кибальчиша! – с надрывом прокомментировал действия матери сын-артист. – Заковали Мальчиша в тяжелые цепи. Посадили Мальчиша в каменную башню. И помчались спрашивать: что же с пленным Мальчишем прикажет теперь Главный Буржуин делать?
– Руки мыть и чаем поить, – ответила я, самовольно присваивая себе почетное звание Главного Буржуина. – Саш, полей там Сеньке из ковшика.
– А после чая уроки делать! – спохватившись, строго добавила Натка как зам главбуржуина. – Оба!
– Фу, уроки! – Мальчиш-Кибальчиш умчался в сени, загремел там железом, зажурчал водой.
– В самом деле, зачем нам уроки, если годовые оценки теперь и так поставят, а ОГЭ отменили? – прокричала Сашка из кухни.
– Что сказать, зачем им это? – шепотом спросила у меня Натка и, не дождавшись ответа – почем я знаю, как теперь мотивировать нерадивых школьников?! – запальчиво прокричала в ответ: – Затем, что ученье – свет, а неученье – тьма!
– Тогда мы, юные падаваны, переходим на темную сторону силы! – объявила Сашка.
За первую неделю карантина мы пересмотрели все «Звездные войны». Напрасно, видимо. Надо было что-то тематическое смотреть, про школьные годы чудесные. Кино про Алису Селезневу, например, про Электроника или про Петрова и Васечкина.
Вот, кстати, у меня вопрос: почему раньше снимали так много хороших фильмов, где непременной частью счастливой жизни ребенка была школа, а сейчас таких кинокартин вовсе нет?
– Никаких темных сил, будете заниматься как положено, зря я, что ли, купила все для вашего дистанционного обучения! – возмутилась Натка.
Это правда: из компенсации, полученной от Трефа, Натка щедро выделила приличную сумму на организацию удаленных учебных мест. Удобства у нас во дворе, зато Интернет 5G – и компьютеры со скайпом и зумом, и принтер, и сканер, и даже графический планшет есть. Учись не хочу!
– Вот не хотят они учиться, – словно подслушав мои мысли, заключила сестра. – Оболтусы. Балбесы. Митрофанушки.
– Печенье. Варенье. Чай, – абсолютно с той же интонацией возвестила Сашка, вплывая в горницу с подносом.
Потом мы все-таки загнали молодых падаванов за компьютеры, строго-настрого наказав им в интернете не серфить, не стримить и не чатиться, а учиться, учиться и учиться, как завещал… неважно кто.