За несколько дней до начала игр в Бреймаре начали собираться кланы: и местные, шотландские — из Мэйфера, Белгравии, Эдинбурга; и заморские — из Нью-Йорка, Чикаго и Вашингтона. Вместе с ними прибыли многочисленные представители различных септов и вассалов кланов, с гордостью носившие национальные монокли и очки в черепаховой оправе. Вся эта публика заполонила гостиницы на несколько миль окрест, повсюду слышалась оживленная болтовня о тетеревах и форели. Время от времени в толпе мелькал настоящий лэрд, чьи голые коленки тут же признавались «выше всяких похвал» (именно так изволили выразиться хорошенькие девушки из чикагского клана).
Шутки шутками, но сам Бреймар воспринимал игры с непреклонной серьезностью шотландца из «Панча». Судя по всему, он не находил в них ничего смешного или жалкого. Никому и в голову не приходило рассматривать Бреймар как сентиментальные похороны минувшего века. Все участники праздника с полным равнодушием относились к снисходительным улыбочкам на губах современного общества. Так с какой же стати нам беспокоиться о них? На мой взгляд, очень глупо идти на поводу у тех фанатичных гэлов, которые твердят о возрождении национальной поэзии, возрожденной литературе и мечтают вернуть Хайленду былую славу, обрядив всех горцев в тартаны. Совершенно ясно, что подобные искусственные меры вряд ли способны обеспечить желаемый результат. Мне кажется, было бы разумно относиться к гэльскому языку примерно так же, как мы относимся к латыни. Никому ведь не придет в голову пользоваться ею в быту! Даже ирландцы находят чересчур утомительным общаться по-гэльски с продавцами в магазине. Но если уж вам приспичило завести себе причуду, то почему бы не последовать примеру «синтетических гэлов» (именно так в Ирландии называют тех чудаков, которые повсюду разгуливают в килте и отказываются говорить по-английски даже с собственной женой). Я и сам с большим трудом сопротивляюсь соблазну впасть в синтетический гэлицизм. Да что я! Доктор Джонсон — вот уж кто менее всего подходит на роль жертвы! — и тот подцепил «гэльскую болезнь» во время пребывания в Шотландии. Лично я не желал бы для себя лучшей доли на земле, чем жить отшельником на одном из Гебридских островов, посвящая все время написанию оссиановских поэм. В перерывах я бы еще основал парочку гэльских кланов, члены которых обязательно ходили бы в килтах и с юных лет обучались правильному обращению со сборщиками подоходного налога (по мне, так их следует убивать на месте). Однако…
Бреймарское собрание должно было вот-вот начаться. Со склонов холмов доносились звуки волынки. Старички, которые еще вчера ковыляли в обычных пиджаках и брюках, внезапно преобразились. На них снизошло благородство и величие. Теперь они уже не ходили, а вышагивали. На улицах можно было видеть представителей клана Макдаффа с веточками остролиста на шотландских беретах, тут же разгуливали горцы Балморала в тартанах Стюартов и Фаркуарсонов с еловыми побегами на боннетах[33]. Трудно себе представить более импозантное мужское общество. Развевающиеся на ветру килты — это декларация независимости и одновременно символ аристократизма.
Я слышал, как одна из англичанок говорила мужу:
— Интересно, почему шотландцы не носят больше килтов? Они ведь им так к лицу, ты не находишь, Генри?
Полагаю, эта женщина, как и подавляющее большинство англичан, не знает, что на протяжении сорока пяти лет любой горец, появившийся на людях в килте, имел хорошие шансы быть подстреленным. Разрушение клановой системы и запрет на ношение национальной одежды — вот те печальные последствия, которые повлекло за собой поражение принца Чарльза Эдуарда при Куллодене. В краю горцев до сих пор помнят зверства солдат герцога Камберленда — «мясника Камберленда». А правительство вигов закрепило и узаконило уничижение Хайленда: в 1746 году был принят печально знаменитый «Акт о проскрипции», запрещавший шотландцам «под каким бы то ни было предлогом» надевать и носить любые предметы костюма горцев. В качестве наказания предполагалось шестимесячное тюремное заключение — за первое нарушение закона и семилетняя ссылка на «заморские плантации» — в случае рецидива. Те, кто только подозревался в попытках как-либо обойти закон, вынуждены были предстать перед властями и принести следующую ужасную клятву:
Клянусь, как перед Богом в день Страшного Суда, что я не имею и не буду впредь иметь в своем хозяйстве ни ружья, ни меча, ни какого-либо другого оружия; что я никогда не буду носить килт, плед или других принадлежностей костюма шотландских горцев. И если я нарушу эту клятву, пусть буду проклят я сам, моя семья, мое имущество и все мои дела; пусть я никогда не увижу ни жены своей, ни детей, ни отца с матерью, ни других родственников; и пусть меня убьют в битве, как последнего труса, и оставят без христианского погребения; и пусть я буду лежать в чужой земле, вдалеке от могил моих предков и всей моей родни. Да случится все это со мной, если я нарушу данную клятву.
Реакцию горцев на столь жестокие порядки прекрасно иллюстрирует цитата из Прекрасного Дункана Песенника[34]: «Хотя нас принудили принять штаны как обязательную форму одежды, сколь же ненавистна нам эта мода, стесняющая наши ноги. До сих пор мы двигались свободно — в наших килтах, подпоясанные привычными пледами. Увы! Ныне мы чувствуем себя опозоренными. С тех пор, как мы носим эти отвратительные одежды, мы едва ли узнаем друг друга на пиру или на празднике. Доживу ли я до того дня, когда мы с презрением отвергнем этот чуждый горцам и недостойный настоящего мужчины костюм? Сегодня наши плечи облачены в неуклюжие балахоны, а головы покрыты грязными шляпами. От нашей живописности и привлекательности не осталось и следа. Увы нам! Сколь неподобающа эта одежда для того, чтобы подниматься в горы и спускаться с них. Мы вынуждены краснеть в присутствии наших прекрасных женщин. Проклятые саксы отобрали у нас оружие — кинжалы, мечи, ружья и пистолеты и теперь насмехаются над нами. Мы уподобились униженным и презренным рабам. Воистину, нашему возмущению нет пределов!»
Однако любое действие порождает противодействие. Подобно тому, как нероновские гонения на христиан создали святых мучеников, точно так же и перегибы герцога Камберленда обусловили нынешнее отношение к хайлендерам. В результате почти полувековых притеснений сложился образ незаслуженно обиженного благородного горца. И стоило одному-единственному человеку — Волшебнику из Абботсфорда — накинуть сентиментальный плед на свои плечи, как вся страна в порыве запоздалого сочувствия ринулась на север. Ненавистный акт был отменен в 1782 году, однако годы запрета сделали свое дело: не только многие тартаны были забыты, но и само искусство ношения традиционного костюма горцев во многих регионах страны оказалось утраченным. Раньше в каждой хижине Хайленда хранился набор маленьких палочек — сеттов, отмечающих количество и порядок следования цветных нитей в родовой тартане. Где они теперь? Сломаны или выброшены за ненадобностью… Однако тартана постепенно возвращается на вересковые пустоши Хайленда. Не все горцы уничтожили свои килты после сорок пятого года, и сегодня эти драгоценные детали запрещенного костюма извлекаются из тайников, чтобы послужить поколению детей и внуков. Сэр Джон Карр, в 1809 году ставший свидетелем этого процесса возрождения, оставил нам довольно забавные заметки. «Вид шотландского килта, или короткой мужской юбки, — пишет он, — давно уже не оскорбляет женскую деликатность, даже на юге страны женщины привыкли к нему. По этой причине я от души надеюсь, что горцам удастся восстановить свою частичную обнаженность, столь уместную в горах, и избавиться от сковывающих их движения южных брюк».
Итак, Бреймар радует глаз видом бессмертного килта. А что же достается ушам? С раннего утра и до позднего вечера по холмам бродят волынщики, оглашая окрестности города своей игрой. Победный триумф боевых маршей сменяется горестными рыданиями традиционных плачей. По моему глубокому убеждению, волынка на городской улице — сущее несчастье. Другое дело, когда она играет в холмах, на вольном ветру Хайленда. Вот тогда вы чувствуете, что кровь бросается в голову, а рука сама тянется к несуществующему мечу. Эх, да что говорить… Волынка — это голос шотландского клеймора, она на все лады поет песню боевого меча: вот меч выпадает из холодеющих пальцев воина, вот он победно свищет в пылу битвы, вот он ликует по поводу славной победы или стыдливо прячется в ножны в случае поражения. Впрочем, к чему пытаться описать своеобразие шотландской волынки, когда Нейл Манро уже это сделал в своем произведении «Джон Великолепный»:
Внезапно вдалеке, где-то у входа в глен, возник звук волынки. Некоторое время в тихом, неподвижном воздухе разносилось непрекращающееся мерное гудение, а затем, после предварительной разминки долина огласилась громкими звуками «Мир или Война» — древнего хвастливого пиброха[35], созданного одним из Макруменов с острова Скай. Кэмпбеллы обычно использовали эту мелодию в качестве вечернего отбоя или сигнала вечерней зари.
Странное волнение охватило мое сердце. Мне показалось, что я вновь нахожусь под гостеприимной сенью замка Инверлохи, а рядом со мной мои боевые друзья и соратники — вид нашей полковой формы радовал глаз и согревал душу. Но, помимо этих естественных и понятных воспоминаний, в моей крови возник древний воинственный жар — некое таинственное, почти религиозное чувство, которое национальная музыка будит в душе каждого честного гэла. И хотя в горле у меня встал комок, я бросил ироничный взгляд на Макайвера.
— Круахан навсегда! — тихонько пробормотал я.
Было заметно, что эта простая, непритязательная мелодия взволновала его не меньше моего.
— Старые времена, старые песни! — откликнулся Макайвер. — О Боже! Этот пиброх пробирает до самых печенок!