Гаскотт в общих чертах обрисовал план действий: если Олега это устроит, он будет встречаться со своими кураторами из МИ-6 раз в месяц, в обеденное время, здесь, на явочной квартире. В обеденный перерыв кагэбэшники из резидентуры уходили потчевать ресторанными блюдами и выпивкой своих агентов (хотя чаще всего — самих себя). В эти часы отсутствие Гордиевского не должно было ни у кого вызвать вопросов.
Затем Гаскотт выдал Гордиевскому ключ от дома между Кенсингтон-Хай-стрит и Холланд-парком. Это было убежище — место, где он мог бы залечь на дно (с семьей или один) в случае, если вдруг почувствовал бы себя в опасности. Если ему понадобится отменить встречу или срочно увидеться с сотрудником МИ-6 или если ему потребуется какая-либо срочная помощь, он может звонить по тому же номеру, который он набирал по прибытии в Англию. Коммутатор обслуживается круглосуточно, и оператор перенаправит звонок дежурному сотруднику.
Гаскотт предложил и одно более значимое средство подстраховки. План побега из Москвы — операция «Пимлико» — останется в действии, даже пока Гордиевский будет находиться в Лондоне. КГБ не скупился на отпуска: сотрудники обычно получали ежегодный четырехнедельный отпуск зимой и до шести недель отдыха летом. А еще Гордиевского в любой момент могли вызвать без какого-либо предупреждения. Всякий раз, когда он будет приезжать в Москву, сотрудники МИ-6 будут, как и раньше, приходить к магазину «Хлеб» на Кутузовском проспекте и к Центральному рынку и проверять, не стоит ли там человек с пакетом от Safeway. Они будут приходить туда даже тогда, когда Гордиевского не будет в стране. КГБ пристально наблюдал за всеми британскими дипломатами в Москве и прослушивал их квартиры, а за их перемещениями велась слежка с верхнего этажа гостиницы «Украина» и с крыши многоквартирного дома, где жили иностранцы. Таким образом, любое отклонение от заведенного порядка могло бы броситься в глаза: если бы британцы регулярно показывались возле булочной, пока Гордиевский находился бы в Москве, и прекращали бы делать это, когда он уезжал бы, а потом снова объявлялись бы после его возвращения, эту закономерность могли бы выявить. Поэтому в течение нескольких недель до и после приезда Гордиевского МИ-6 будет отправлять сотрудников к условленным местам. Строгий профессионализм требовал, чтобы операция «Пимлико» длилась многие месяцы, даже годы.
Дело перешло на новый этап, и ему присвоили новое кодовое название: Санбим стал Ноктоном (по названию деревушки в Линкольншире).
В МИ-6 еще никогда не курировали шпиона из КГБ, который жил бы в Лондоне, и эта необычная ситуация порождала новые загвоздки. Не в последнюю очередь речь шла об угрозе, исходившей от братского ведомства — МИ-5. Служба безопасности отвечала за наблюдение за всеми потенциальными сотрудниками КГБ в Лондоне. Если бы в Отделе А4 — ведавшей надзором команде МИ-5, известной как «дозорные», — заметили, что Гордиевский ездит на тайные встречи в подозрительном месте в Бейсуотере, они бы наверняка затеяли расследование. Однако прямое указание освободить Гордиевского от всякого надзора ясно указывало бы на то, что он находится под защитой. В обоих случаях безопасность его дела попадала бы под большой вопрос. В Британии ни одно дело подобной важности нельзя было бы вести, не ставя в известность службу безопасности. Поэтому было принято решение вести дело Гордиевского совместно с МИ-5 и ознакомить с ним нескольких старших сотрудников, в том числе генерального директора: таким образом, в МИ-6 будут знать, в какое время Гордиевский находится под надзором, и не назначать тайных встреч в те часы, когда за ним наблюдают «дозорные».
Это сотрудничество между МИ-5 и МИ-6 стало беспрецедентным. Две ветви британской разведки далеко не всегда приходили к взаимопониманию — что, пожалуй, неудивительно, ведь ловить шпионов и курировать их — две разные задачи, редко совместимые, изредка пересекающиеся и периодически вступающие в конфликт. В двух этих разведывательных организациях издавна установились свои традиции, кодексы поведения и методы работы. В сознание их сотрудников глубоко въелось соперничество, порой они действовали наперекор друг другу. Так исторически сложилось, что кое-кто в МИ-6 смотрел на ведомство внутренней безопасности свысока — просто как на полицейское подразделение, лишенное воображения и энергии; в МИ-5 же, в свой черед, обычно относились к сотрудникам внешней разведки из МИ-6 как к прибабахнутым школярам-авантюристам. И те, и другие считали соперников слишком болтливыми. Предпринятое МИ-у длительное расследование в отношении сотрудника МИ-6 Кима Филби усилило взаимную подозрительность, превратив ее в откровенную враждебность. Однако над задачами операции «Ноктон» обеим службам предстояло работать в тандеме: МИ-6 бралась опекать Гордиевского изо дня в день, а нескольким сотрудникам МИ-5, которых должны были держать в курсе событий, предстояло обеспечивать безопасность дела со своей стороны. Решение расширить круг лиц, посвященных в секрет, и распространить его за пределы МИ-6 ознаменовало своего рода разрыв с традицией, рискованный ход. Информация о Гордиевском, которой сообща владели МИ-6 и МИ-у, получила кодовое название «Лампада» (в греческой мифологии лампадами звались нимфы подземного мира). Внутри МИ-6 об операции «Ноктон» знала лишь горстка людей; еще меньше людей знало о «Лампаде» в МИ-у; круговая диаграмма Венна, на которой можно было бы показать множества сотрудников обоих ведомств, посвященных в детали обеих операций, охватывала не больше десяти-двенадцати человек.
После того как условия работы были обговорены, а чайная посуда убрана, Гордиевский склонился над столом и принялся выгружать все тайны, накопленные за четыре последних года, весь этот огромный и объемный груз информации, собранной и запомненной наизусть в Москве: имена, даты, места, агенты, нелегалы. Гаскотт делал конспект и лишь изредка что-то уточнял. Но Гордиевскому почти не требовалось наводящих вопросов. Он методично прочесывал кладовые своей феноменальной памяти — шаг за шагом, виток за витком. На этой первой встрече Гордиевский обследовал лишь верхние этажи своих набитых фактами закромов, но потом, когда прошло время, он перестал волноваться, и секреты хлынули из него управляемым и очистительным водопадом.
Все мы мысленно перебираем свои воспоминания, и считается, что чем чаще вспоминаешь какое-то событие, тем правдивее оно сохраняется в памяти. Это далеко не всегда верно. Большинство людей рассказывают какую-то свою версию прошлого, а затем или твердо придерживаются ее, или приукрашивают. У Гордиевского память была устроена иначе. Он запоминал все не просто в верной последовательности, но еще и поэтапно и послойно. «На каждой встрече он сообщал все новые подробности, постепенно наращивая массив сведений», — вспоминала потом Вероника Прайс. Обладатель фотографической памяти запоминает все в виде цельного и точного черно-белого изображения; память Гордиевского скорее была пуантилистской: в ней все запомненное хранилось как бы в виде рассредоточенных точек, которые лишь спустя некоторое время, когда уже были воспроизведены заново, складывались в большое и красочное полотно. «Олег был большой мастер запоминать разговоры. Он припоминал, когда, при каких обстоятельствах с кем беседовал, в каких именно выражениях… Его не приходилось направлять». Он запоминал даже случайные разговоры с другими сотрудниками во время ночных дежурств. Как хорошо обученный разведчик, он прекрасно понимал, какие сведения могут представлять интерес, а что избыточно. Информация от него поступала уже в готовом, проанализированном виде. «Он был очень проницателен, очень хорошо понимал значение каждого куска информации, и это выгодно отличало его от остальных агентов».
Вначале встречи происходили как условились — раз в месяц, затем раз в две недели, а потом еженедельно. Всякий раз, когда русский приходил на явочную квартиру, Гаскотт и Прайс уже были на месте. Они тепло приветствовали его и предлагали легкое угощение. «Он еще не отошел от культурного шока, резидентура КГБ оказалась очень неприятным местом работы, — вспоминал потом Гаскотт. — Он запомнил наизусть кучу информации. Наша главная цель была в том, чтобы наши встречи не прекращались. Мы как могли уверяли его в том, что все будет хорошо».
1 сентября 1982 года, приехав на явочную квартиру, Гордиевский обнаружил там третьего человека, поджидавшего его вместе с Гаскоттом и Прайс. Это был франтоватый, серьезный молодой человек, темноволосый и с залысинами на висках. Гаскотт по-русски представил его как Джека. Гордиевский и Джеймс Спунер впервые пожали друг другу руки. И между ними с первой же секунды родилось взаимопонимание.
Джеймс Спунер свободно говорил по-русски и был хорошим оперативником, поэтому, когда Гаскотту пришла пора возвращаться в Стокгольм, а для Гордиевского нужно было подыскать нового куратора, выбор естественным образом пал на него. Он в тот момент готовился к новой командировке в Германию, но внезапно его попросили заняться операцией «Ноктон». «Мне понадобилось около двух минут на размышление, потом я согласился». Агент и куратор молча оценивали друг друга.
«Меня коротко ввели в курс дела, и Олег оказался в жизни в точности таким, каким я его представлял, — говорил Спунер. — Молодой, энергичный, внимательный, дисциплинированный, сосредоточенный». Ровно этими словами можно было бы описать и самого Спунера. И он, и Гордиевский провели в разведке всю свою взрослую жизнь; оба смотрели на шпионскую деятельность сквозь призму истории; они говорили на одном языке — и в прямом, и в переносном смысле.
«Он не вызвал во мне ни малейшего подозрения. Ни капли, — говорил Спунер. — Это трудно объяснить, но доверие сразу или возникает, или не возникает. Чтобы научиться быстро оценивать людей, нужно тренироваться. Я сразу понял, что Олег — человек абсолютно надежный, честный и им движут правильные мотивы».
Гордиевский тоже немедленно оценил Спунера: «Он был не только первоклассным разведчиком, но и отзывчивым, добрым человеком, приверженным высоким моральным принципам, безупречно честным». Позднее он назовет его «лучшим куратором», с каким он когда-либо имел дело.