Леонида Никитенко назначили временно исполняющим обязанности резидента, и он незамедлительно начал маневры, добиваясь того, чтобы эта должность сделалась для него постоянной. Гордиевский же стал его заместителем, и у него появился более широкий доступ к телеграммам, приходившим в резидентуру, и к другим материалам. В МИ-6 внезапно хлынул поток свежих разведданных. Теперь до главного приза рукой было подать: если бы Гордиевский как-то ухитрился очутиться в кабинете резидента, то завладел бы всеми сокровищами секретов. На пути у него стоял только Никитенко.
Леонид Никитенко был одним из умнейших людей в КГБ и одним из тех немногих, кто видел в этой работе свое жизненное призвание. В дальнейшем он возглавит Управление «К», отвечавшее за контрразведку в КГБ. Один сотрудник ЦРУ, знакомый с Никитенко, описывал его так: «Человек-медведь с грудью колесом, полный жизни… Он любил драматизм шпионской игры и, бесспорно, преуспел в ней. В этой тайной вселенной он чувствовал себя как дома и упивался каждым мгновеньем: актер на сцене, которую сам же обустроил, он играл роль, которую сам для себя и придумал»[60]. Хотя желтоглазый контрразведчик провел в Британии уже больше четырех лет, то есть явно засиделся, и наверняка в скором времени его ждал перевод обратно в Москву, Никитенко, конечно же, хотел заполучить лакомую должность резидента и остаться в Лондоне. Обычно кагэбэшные командировки длились по три года, но иногда Центр продлевал их, поэтому Никитенко, не теряя надежды, принялся энергично демонстрировать начальству, что он — самый подходящий кандидат на освободившуюся должность или, точнее говоря, что Гордиевский для нее совсем не годится. Эти двое всегда недолюбливали друг друга, теперь же между ними началась настоящая война за гуковское наследство — война необъявленная и потому особенно ожесточенная.
В МИ-6 раздумывали: не вмешаться ли снова и не объявить ли персоной нон грата Никитенко? В таком случае перед Гордиевским открылся бы беспрепятственный путь наверх. Здесь срабатывала цепная реакция, или эффект домино. Эта стратегия казалась соблазнительной — ведь если бы Гордиевского удалось вознести на самый верх, тогда время его пребывания в Лондоне дало бы максимальные результаты, а в самом конце служебной командировки он просто дезертировал бы. Но после некоторых обсуждений и споров было решено, что выдворение Никитенко перегнуло бы палку и, возможно, оказалось бы «контрпродуктивным». Высылка двух сотрудников КГБ, практически одного за другим, была еще в порядке вещей, учитывая тогдашнюю накаленную обстановку; а вот устранение всех трех непосредственных начальников Гордиевского, пожалуй, уже смахивало бы на подозрительную закономерность.
Максим Паршиков, ближайший коллега Гордиевского, заметил, что его друг «как будто вошел в колею. с того момента, как Олега назначили заместителем резидента, он заметно смягчился, расслабился и стал вести себя спокойнее и естественнее». Кое-кому даже казалось, что Гордиевский задается. Михаил Любимов, его друг и бывший коллега, после увольнения из разведки пытался вести в Москве новую жизнь и заниматься писательством. «С ним мы переписывались, хотя мне не нравилось, что он отвечал с большим опозданием, иногда даже одним письмом на мои два, — власть портит людей, заместитель резидента в Лондоне — это шишка». Любимов даже не представлял, как занят теперь его старый приятель, разрываясь между двумя секретными работами и одновременно плетя интриги, которые обеспечили бы ему новое повышение.
Его семья совершенно обвыклась с жизнью в Лондоне. Девочки быстро росли, уже неплохо говорили по-английски и ходили в англиканскую школу. Столетием ранее Карл Маркс удивлялся, до чего быстро его дети привыкли к жизни в Англии. «Одна мысль о том, что можно покинуть родину их бесценного Шекспира, наводит на них ужас; они сделались англичанами до мозга костей»[61], — говорила госпожа Маркс. Гордиевский тоже удивлялся и радовался тому, что оказался в роли отца двух маленьких англичанок. Лейле тоже все больше и больше нравилась ее британская жизнь. Она уже лучше говорила по-английски, но заводить друзей среди англичан было трудно, так как женам сотрудников КГБ не разрешалось встречаться без сопровождения с британскими гражданами. В отличие от Олега, вечно ожидавшего подвоха от коллег, Лейла легко сходилась с людьми из кагэбэшного братства, с удовольствием чаевничала и сплетничала с женами других посольских сотрудников. «Я выросла в семье кагэбэшников, — сказала она однажды. — Мой папа служил в КГБ, моя мама служила в КГБ. Почти все в нашем районе, где я провела детство и юность, работали в КГБ. У всех моих друзей и одноклассников отцы работали в КГБ. Поэтому я никогда не считала КГБ чем-то чудовищным, он не внушал мне никакого ужаса. Это был просто фон всей моей жизни, что-то совсем будничное»[62]. Лейла гордилась быстрым карьерным ростом мужа, поощряла его в стремлении занять пост резидента. Олег часто выглядел озабоченным, иногда подолгу смотрел куда-то в пустоту, как будто улетая мыслями в другой мир. Он постоянно грыз ногти. Бывали дни, когда он казался особенно взволнованным, взвинченным, места себе не находил от нервного напряжения. Лейла объясняла все эти странности чрезмерной нагрузкой на работе.
Гордиевскому очень нравилась раскрепощенность Лейлы, ее жизнелюбие и увлеченность семейной жизнью. Ее милая наивность, полное отсутствие всякой подозрительности служили противоядием от вечных козней, интриг и махинаций, в которых проходила его собственная жизнь. Он еще никогда не был так близок с ней — хотя ложь, о которой знал только он, все равно разделяла их. «У меня был совершенно счастливый брак», — размышлял он. Время от времени он задумывался, не пора ли открыть жене главную тайну и сделать ее своей сообщницей? Тогда их супружеский союз стал бы до конца настоящим и правдивым. Ведь рано или поздно она все узнает — когда (и если) он решится наконец переметнуться на сторону Британии. Когда в МИ-6 его осторожно выспрашивали, как отреагирует на новость жена, когда пробьет час, Олег без тени колебаний отвечал: «Она меня поймет. Она хорошая жена».
Время от времени он открыто критиковал Москву при Лейле. Однажды, слегка увлекшись, он назвал коммунистический строй «плохим, неверным и преступным».
— Да хватит болтать! — осадила его Лейла. — Это просто треп, все равно ты ничего не изменишь, какой смысл вообще об этом говорить?
Гордиевского задели ее слова, и он не выдержал:
— Откуда тебе знать? Вдруг как раз я что-то изменю. Может быть, когда-нибудь ты узнаешь, что я мог что-то изменить — и у меня получилось?
И все же он вовремя осадил себя. «Я замолчал. Я понимал, что если продолжу, то скажу ей больше, чем следует, или подам намек».
Позднее Гордиевский размышлял: «Она не поняла бы меня. Никто бы меня не понял. Никто. Я никогда никому ничего не говорил. Это было немыслимо. Просто немыслимо. Я оставался в одиночестве. В полном одиночестве». В сердцевине его брака пряталась пустота — тайное одиночество.
Гордиевский обожал жену, но не мог рассказать ей правду, не мог довериться ей. Лейла все еще принадлежала к КГБ. А он — уже нет.
В то лето, когда Гордиевский ездил в отпуск в Москву, его вызвали в штаб Первого главного управления, где в «верхах» решался вопрос о его будущем. Николай Грибин — разносторонне одаренный, игравший на гитаре молодой специалист, с которым Гордиевский познакомился еще в Дании, — возглавлял теперь британо-скандинавский отдел. Он проявил «истинное дружелюбие» и сообщил Олегу, что речь идет о двух вариантах его повышения: на пост его заместителя тут, в Москве, и на должность резидента в Лондоне. Гордиевский вежливо, но твердо дал понять, что для него предпочтительнее второй вариант. Грибин посоветовал ему проявить терпение: «По мере возрастания чьих-либо шансов стать главой лондонского отделения, — заметил он, — обстановка накаляется все сильнее, интриги плетутся еще искуснее», — но обещал оказать Гордиевскому всяческое содействие.
Потом разговор перешел на политику, и Грибин очень тепло отозвался о Михаиле Горбачеве — новой яркой звезде на коммунистическом небосклоне. Сын комбайнера, Горбачев быстро поднялся по лестнице партийной иерархии и еще до пятидесяти лет умудрился стать членом Политбюро. Широко ходили слухи, что именно он сменит на посту генсека Черненко, уже явно стоявшего одной ногой в могиле. Как сказал Гордиевскому Грибин, «КГБ пришел к заключению, что это самая лучшая фигура для вывода страны из того положения, в котором она оказалась».
Ровно к такому же заключению пришла и Маргарет Тэтчер.
Она увидела в Горбачеве того самого энергичного русского лидера, какого и желала найти: реформатора, человека широких взглядов, бывавшего не только в странах социалистического лагеря — в отличие от остальных узколобых кремлевских геронтократов. Британский МИД осторожно забросил удочку — и летом 1984 года Горбачев принял приглашение посетить Британию в декабре того же года. Чарльз Пауэлл, личный секретарь миссис Тэтчер, сказал ей, что этот визит предоставит «уникальную возможность — попытаться проникнуть в умы следующего поколения советских руководителей»[63].
Не менее уникальная возможность открывалась и перед Гордиевским. Как начальнику линии политической разведки в резидентуре, ему предстояло отвечать за составление меморандумов для Москвы, то есть за информирование Горбачева о том, чего ему стоит ожидать; а как британскому агенту, ему предстояло извещать МИ-6 о подготовке советской делегации к предстоящему визиту. Такого в истории разведки не бывало еще никогда: шпион оказался в удивительно выгодном положении, благодаря которому он мог во многом направлять и даже режиссировать встречу двух мировых лидеров, шпионя на обе стороны и обеспечивая их важными разведданными. Гордиевский мог советовать Горбачеву, что ему лучше говорить Тэтчер, и одновременно подсказывать Тэтчер, что ей лучше сказать Горбачеву. И если встреча пройдет хорошо, это повысит шансы самого Гордиевского занять должность резидента — и вместе с ней получить доступ к невиданному богатству новых разведданных.