я отсутствия им необходим был какой-то правдоподобный предлог. Перед возвращением домой Джи передал жене записку на клочке туалетной бумаги: «Тебе придется заболеть».
Действие должно было разворачиваться так: у Рейчел Джи внезапно появится резкая боль в спине. Хотя женщина она была довольно крепкая и здоровая, в прошлом у нее была астма и другие заболевания, о чем всеслышащий КГБ наверняка знал. Они с мужем решат поехать в Хельсинки к врачу-специалисту. Каролина Аскот, ее близкая подруга, вызовется сопровождать их и прихватит мужа, чтобы «заодно развеяться на выходных». Две супружеские пары договорятся поехать на двух машинах и вместе пройтись по магазинам в столице Финляндии. Аскоты решат взять с собой пятнадцатимесячную дочь Флоренс, а двух других детей оставить в Москве с няней. «Мы подумали, что, если возьмем малышку, у нас будет более надежное прикрытие». В пятницу они собирались ненадолго заглянуть на прием в честь нового посла, а после этого сразу пуститься в путь, доехать прямо до Ленинграда и затем пересечь советско-финскую границу, чтобы попасть на прием к врачу в Хельсинки в субботу, ближе к вечеру.
Спектакль с участием всех четверых «актеров» начался в тот же день. У себя в квартире Рейчел Джи принялась жаловаться — так, чтобы было слышно в скрытые микрофоны кагэбэшных «жучков», — на пронзительную боль в пояснице. с каждым разом стоны и жалобы становились все громче. «Я постаралась как следует», — говорила она. К Джи зашла Каролина Аскот и предложила помощь. «Я стонала изо всех сил, а Каролина ахала и охала», — вспоминала Рейчел. Она так искусно притворялась больной, что ее свекровь, как раз гостившая тогда у них дома, не на шутку встревожилась. Артуру Джи пришлось выйти с матерью на прогулку, где их не могли бы подслушивать через микрофоны, и объяснить ей, что у Рейчел в действительности ничего не болит. «Рейчел оказалась прекрасной актрисой», — говорил Аскот. Артур позвонил своему приятелю-врачу в Финляндии — по телефону, который прослушивался, — чтобы посоветоваться. Еще он позвонил в несколько авиакомпаний, поинтересовался ближайшими рейсами, но потом сказал, что лететь самолетом слишком дорого. «Может, нам поехать вместе с вами?» — предложила Каролина, когда Рейчел сказала ей, что поедет в Финляндию на машине. Теперь местом действия была уже квартира Аскотов. Когда Каролина сообщила мужу, что они поедут ночью на машине в Финляндию, да еще с маленькой дочерью, чтобы отвезти бедняжку Рейчел к врачу и заодно походить по хельсинкским магазинам, Аскот разыграл крайнее недовольство: «О боже! Этого еще не хватало! Зачем нам туда тащиться? Тут как раз новый посол приезжает, и вообще, у меня работы навалом…» Но в конце концов он, конечно же, согласился.
Где-то в российских архивах наверняка хранятся расшифровки тех подслушанных разговоров, из которых можно было бы составить маленькую странную мелодраму, срежиссированную МИ-6 исключительно для КГБ.
Аскот и Джи сомневались: не окажется ли весь этот балаган пустой тратой времени, не обречен ли план побега на провал? «Чутье нам говорило, что здесь что-то не так», — вспоминал потом Джи. Оба заметили, что во вторник вечером на месте подачи сигнала наблюдалась какая-то чрезмерная суета: слишком уж много было припарковано машин рядом, слишком много пешеходов сновало по тротуару — возможно, все это указывало на повышенный уровень надзора. Если КГБ будет столь же пристально наблюдать за ними на всем пути следования до финской границы, они не смогут свернуть на запасную полосу в лесу и подобрать, как условлено, беглецов, не попавшись на глаза соглядатаям, а значит, вся операция провалится. К тому же у Джи даже не было уверенности, что тот человек с пакетом от Safeway в самом деле был Пимлико. Может быть, КГБ раскрыл план побега и послал на место подачи сигнала дублера-провокатора, а настоящий Пимлико взят под стражу?
Вокруг посольства и дипломатического комплекса слежка тоже как будто усилилась. «Я опасался, что все это — ловушка», — говорил Джи. Как знать, не затеял ли КГБ собственное театральное представление, чтобы заманить МИ-6 в западню и потом разоблачить и выдворить обоих британских агентов за «деятельность, несовместимую…», а заодно устроить грандиозный дипломатический скандал, который скомпрометирует британское правительство и в столь важный момент отбросит назад уже начавшие налаживаться англо-советские отношения? «Даже если нам готовили засаду, я понимал, что у нас нет другого выхода, нам в любом случае отступать некуда. Ведь сигнал о необходимости побега был подан». Аскот до сих пор не знал, кто такой Пимлико, но теперь в Лондоне решили, что пришла пора открыть карты, и сообщили, что это полковник КГБ, давний британский агент и человек, ради которого стоит пойти на столь колоссальный риск. «Это подняло наш моральный дух», — писал потом Аскот.
Московская служба МИ-6 извещала Сенчури-хаус о том, как ведется подготовка к операции, хотя количество телеграмм, которыми обменивались Лондон и Москва, постарались свести к минимуму, чтобы внезапно возросшая активность этого обмена не возбудила у КГБ подозрений.
В Лондоне в узком кругу людей, знавших о начале операции «Пимлико», тоже царило беспокойство. «Кое-кто говорил, что все это слишком опасно. Провал операции грозил полным прекращением англо-советских отношений». Крайне озабочены планом побега были и некоторые высокопоставленные чиновники британского МИДа — в том числе сам министр Джеффри Хау и сэр Брайан Картледж, недавно назначенный послом в Москву.
Картледж должен был приехать в Россию в четверг, 18 июля. с операцией «Пимлико» его ознакомили двумя месяцами ранее, но при этом ему сказали, что вряд ли когда-либо дело дойдет до ее выполнения. Теперь же ему сообщили, что уже через два дня после его приезда в Москву МИ-6 планирует тайно вывезти высокопоставленного сотрудника КГБ из СССР в багажнике дипломатической машины. Эксфильтрация тщательно спланирована и отрепетирована, сказали ему в МИ-6, но все равно это чрезвычайно рискованная операция, и в случае провала — как и в случае успеха — предвидятся значительные дипломатические последствия. Сэр Брайан, профессиональный дипломат с академическим стажем, успел послужить в Швеции, Иране и СССР, а затем — впервые в ранге посла — в Венгрии. Назначение послом в Москву ознаменовало пик его карьеры. Поэтому он очень расстроился, услышав о предстоящей операции. «Бедный Брайан Картледж, — вспоминал Аскот. — Его только-только назначили — и тут ему вручают эту дымовую шашку… Он сразу же понял, что его новенькая посольская работа вот-вот полетит ко всем чертям». Если команду, осуществляющую план побега, поймают с поличным, нового посла могут объявить персоной нон грата еще до того, как он представит свои верительные грамоты Кремлю, что станет для него первым и огромным дипломатическим унижением. Новый посол высказал сильнейшие возражения и потребовал отмены операции.
В британском МИДе созвали заседание. Там присутствовала делегация из МИ-6, состоявшая из его главы Кристофера Кервена, его заместителя, главы P5, бюро советских операций, а также разных мидовцев, включая Брайана Картледжа и Дэвида Гудолла, помощника заместителя министра. По словам одного из участников того заседания, Гудолл «страшно разнервничался» и все время повторял: «Что же делать?» Картледж продолжал кипятиться: «Это просто полная катастрофа! Мне завтра нужно ехать в Москву — а через неделю я снова окажусь здесь». Замглавы МИ-6 железно стоял на своем: «Если мы не провернем это дело, наша служба больше никогда не сможет высоко держать голову».
Тут на заседание явился сэр Роберт Армстронг, секретарь кабинета министров, — он только что перешел дорогу, выйдя из резиденции на Даунинг-стрит. Армстронг с шумом плюхнул на стол свой кожаный портфель: «Я совершенно уверен: премьер-министр чувствует, что наш первейший моральный долг — спасти этого человека». Эти слова положили конец спорам. Сэр Брайан Картледж принял вид «человека, которого отправляют на виселицу», а мидовцы пошли сообщать новость министру, который только что вернулся с похорон. Хау продолжал сомневаться. «А если все провалится? — спросил он. — Что, если машину обыщут?» К чести нового посла, тут он не растерялся: «Мы скажем, что это — наглая провокация. Скажем, что они сами засунули нам в багажник какого-то парня». Хау с сомнением промычал: «М-м… Ну, разве что…»
Оставалось еще получить для операции «Пимлико» разрешение на высшем уровне. Нужно было, чтобы на плане побега поставила гриф одобрения лично миссис Тэтчер. Но премьер-министр находилась в тот момент в Шотландии — у королевы.
Гордиевский тоже готовился — а именно, занимался самыми разными вещами, которыми, казалось бы, совсем не стоило заниматься человеку, готовящемуся к побегу. Внимание к деталям помогало ему унимать страх. Теперь перед ним стояла конкретная задача, он был уже не просто добычей, преследуемой сыщиками, а снова профессионалом при деле.
Почти весь четверг Гордиевский провел со своей младшей сестрой Мариной и ее семьей у них в московской квартире. Добрая и ничего не подозревавшая Марина, наверное, пришла бы в ужас, если бы узнала, что ее любимый брат — иностранный шпион. Еще он навестил мать. Ольге Гордиевской было семьдесят восемь лет. Она, теперь уже совсем слабая, в его детские годы воплощала для него тихое сопротивление — в отличие от робости и конформизма отца. Из всех родственников одна только мать Гордиевского могла бы, пожалуй, оценить его поступок. Она бы ни за что не стала выдавать его, но, как и любая мать на ее месте, попыталась бы отговорить его от того шага, который он готовился совершить. Он обнял ее и ничего не сказал, понимая, что, независимо от того, чем обернется его побег — удачей или провалом, — он, скорее всего, больше никогда не увидится с матерью. Придя домой, он позвонил Марине и условился встретиться с ней в начале следующей недели: так он оставлял ложный след для ищеек, чтобы те думали, что он останется в Москве и после выходных. Чем больше встреч он сейчас назначит, тем лучше: это отвлечет внимание КГБ от его действительных намерений. Конечно, неприятно было заведомо обманывать родных и друзей, но что делать, они наверняка поймут его потом, даже если не смогут простить.