КГБ, находившийся в замешательстве и в ярости и все еще не знавший точно, как именно Гордиевскому удалось сбежать, ответил кампанией дезинформации: начал распускать ложные сообщения, будто британцы вывезли шпиона прямо из посольства во время дипломатического приема, сильно его загримировав и снабдив поддельными документами. При этом звание и должность предателя намеренно занижались. Позднее КГБ заявил (в точности как некогда МИ-6 — про Кима Филби), будто Гордиевского с самого начала подозревали в измене. В мемуарах Евгения Примакова, бывшего министра иностранных дел, есть намек на то, что во время допроса Гордиевский якобы выражал желание переметнуться обратно на советскую сторону. «Гордиевский был близок к признанию, и он стал зондировать возможность своего активного использования против англичан, даже предлагал различные „гарантии“ того, что будет „надежно“ действовать на этом направлении. Об этом результате первого дня работы с Гордиевским доложили руководству КГБ. Работники внешней контрразведки были уверены, что на следующий день он полностью признается во всем. Но вдруг поступил приказ: дебрифинг прекратить, наружное наблюдение с Гордиевского снять, направить его на отдых в подмосковный санаторий. Оттуда он и сбежал… через границу с Финляндией»[88]. Версия Примакова не выглядит вразумительной. Ведь если Гордиевский лишь «был близок к признанию», значит, он ни в чем не признавался; а раз он не признавался в том, что является британским агентом, то с чего бы он вдруг вызывался стать двойным агентом?
И Примаков, и Виктор Черкашин из КГБ, первый куратор Эймса, утверждали, будто еще за несколько месяцев до возвращения Гордиевского в Москву некий неназванный источник известил КГБ о его предательстве. Но, сколько бы КГБ ни врал и ни юлил, его руководство прекрасно знало правду: оно уже держало в руках самого значительного шпиона эпохи холодной войны — а потом дало ему ускользнуть сквозь пальцы.
Через два дня после англо-советской дипломатической расправы по шоссе от Ленинграда в сторону Выборга покатилась длинная колонна легковых машин — всего около двадцати. Из них восемь были дипломатическими автомобилями британцев, а каждая вторая — машиной наружного наблюдения КГБ. Дипломатов выдворяли через Финляндию: Аскоту и Джи пришлось еще раз проехать по хорошо знакомому им маршруту побега, только на сей раз их выпроваживали из СССР — «как пленников, которых победители проводят в триумфе у всех на виду». В багаж Джи бережно уложил пакет от Harrods и кассету с «Финляндией» Сибелиуса. Когда автоколонна подъехала к тому самому съезду на запасную полосу с характерным большим валуном, машины КГБ замедлили ход, все советские соглядатаи вдруг повернули головы и, проезжая на малой скорости мимо, во все глаза смотрели на этот съезд и этот камень. «До них вдруг дошло».
Но и на этом КГБ, до конца верный букве закона, не покончил с делом Гордиевского. 14 ноября 1985 года его заочно судили на Военном трибунале, признали виновным в измене и приговорили к смертной казни. Семь лет спустя Леонид Шебаршин, сменивший Крючкова на посту главы ПГУ, давая интервью, выразил надежду на то, что Гордиевского когда-нибудь убьют в Британии, — и намекнул на то, что эти слова стоит истолковать как угрозу. «В принципе, сделать это несложно»[89], — сказал он.
Олег Гордиевский стал гастролировать со своим «театром одного разведчика». Он ездил по миру в сопровождении кураторов из МИ-6, рассказывал о работе КГБ и развеивал мифы, окружавшие эту чрезвычайно таинственную организацию. Среди прочих стран он побывал в Новой Зеландии, ЮАР, Австралии, Канаде, Франции, Западной Германии, Израиле, Саудовской Аравии и во всех странах Скандинавии. Через три месяца после эксфильтрации в Сенчури-хаус была устроена встреча, на которую пригласили представителей всех разведывательных служб, а также избранных правительственных чиновников и союзников из других стран. Их целью было изучить «трофеи» Гордиевского и понять, какие выводы из этих данных следует сделать в области контроля над вооружениями, отношений между Востоком и Западом и дальнейшей разведывательной деятельности. Сотни папок с докладами громоздились на столе для совещаний, будто «гора закусок», и в течение нескольких дней собравшиеся разведчики различных рангов рылись в этих богатствах и угощались как могли.
В Британии МИ-6 купила Гордиевскому дом в пригороде Лондона, где он и зажил под фальшивым именем. МИ-6 и МИ-5 отнеслись к угрозам расправы со всей серьезностью. Гордиевский читал лекции, слушал музыку и писал книги в соавторстве с историком Кристофером Эндрю. Эти научно обоснованные работы до сих пор остаются наиболее подробными и обстоятельными трудами, посвященными советской разведке. Он даже давал телевизионные интервью, нацепив немного нелепый парик и фальшивую бороду. Конечно, в КГБ прекрасно знали, как он выглядит, но англичане рассудили, что береженого бог бережет. По мере того как в Советском Союзе начинались горбачевские реформы и становилось понятно, что коммунистический режим уже шатается, откровения Гордиевского делались все более востребованными.
В мае 1986 года Маргарет Тэтчер пригласила Гордиевского в Чекерс, свою официальную загородную резиденцию. Почти три часа она беседовала с человеком, которого сама когда-то прозвала мистером Коллинзом: она говорила с ним о контроле над вооружениями, о советской политической стратегии и о Горбачеве. В марте 1987 года он снова консультировал Тэтчер (на сей раз на Даунинг-стрит) накануне ее очередного успешного визита в Москву. В том же году он встретился с Рональдом Рейганом в Овальном кабинете, где они обсуждали советские шпионские сети и позировали перед фотокамерами. Встреча с лидером свободного мира длилась двадцать две минуты (как с удовлетворением отметил Гордиевский, на четыре минуты дольше, чем президент США беседовал с лидером партии лейбористов Нилом Кинноком). «Мы вас знаем, — сказал Рейган Гордиевскому, приобняв его за плечи. — И мы ценим то, что вы сделали для Запада. Спасибо! Мы помним о вашей семье и будем добиваться ее освобождения».
В первые годы своей свободы Гордиевский был занят по горло, но часто ощущал себя несчастным.
Семья Гордиевского оставалась в заложниках у мстительного КГБ. Олегу снова и снова снился один и тот же сон: будто он встречает жену и дочерей в зале прилета в Хитроу, они радостно обнимаются… Но всякий раз он просыпался и опять оказывался в одиночестве.
В Москве же Лейла жила фактически под домашним арестом: за ней вели пристальный надзор, опасаясь, как бы и она ненароком не сбежала. Ее телефон прослушивали. Письма перехватывали. Она не могла устроиться на работу, ее содержали родители. Друзья один за другим куда-то поисчезали. «Я оказалась в абсолютном вакууме. Все боялись со мной видеться. Я поменяла детям фамилии на Алиевых, потому что Гордиевские — слишком запоминающаяся фамилия. Моих детей ждала бы травля». Лейла перестала стричься и заявила, что не будет стричь волосы до тех пор, пока не воссоединится с мужем. Много лет спустя, когда один журналист спросил ее, что она почувствовала, узнав о перебежке мужа в Британию, она ответила: «Я просто обрадовалась тому, что он жив». Поскольку Гордиевского признали виновным в измене родине, по условиям судебного приговора его с женой совместная собственность подверглась конфискации: это были квартира, машина и движимое имущество, в том числе видеомагнитофон, привезенный из Дании. «Складная кровать с дырками в матрасе, утюг. Им особенно приглянулся утюг — он был импортный, марки Hoover».
Гордиевский пытался слать жене телеграммы, но они никогда не доходили до нее. Он покупал подарки — чаще всего дорогую одежду для дочек, — бережно упаковывал и отсылал в Москву. Все это перехватывал КГБ. Когда наконец пришло письмо от Лейлы, Гордиевский прочел первые несколько фраз — и понял, что оно написано под диктовку. Лейла писала: «Они простили тебе все», и «ты сможешь легко найти себе другую работу». Что же это: ловушка — с тем, чтобы заманить его обратно? Его жена вступила в сговор с КГБ? Он тайно, через одного советского чиновника, передал ей письмо, в котором повторил свое прежнее утверждение: он — жертва заговора внутри КГБ. Возможно, он думал таким образом защитить ее. Но Лейла пришла в ужас. Она уже понимала, что он пишет неправду. «Он мне написал: я ни в чем не виноват, я честный офицер, я верный гражданин и так далее, и мне пришлось бежать за границу. Не знаю, зачем он снова принялся врать мне. Это было непостижимо. Я пыталась понять. Там было еще что-то о детях, а еще он писал, что по-прежнему любит меня. Но я подумала: „Ты делал то, что хотел, — а я все еще здесь, с детьми. Ты сбежал, а мы тут в плену“». Они обманывали друг друга. Возможно, они обманывали самих себя. Кагэбэшники заявили Лейле, будто ее муж «завел любовную интрижку с молоденькой секретаршей из англичанок».
Лейле сказали в КГБ, что, если она официально разведется с Гордиевским, ей вернут конфискованное имущество — включая утюг. «Они говорили, что я должна подумать о детях». И она согласилась. Из КГБ за ней прислали такси, доставили в суд и заплатили налог за бракоразводный процесс. Лейла вернула себе девичью фамилию. Она думала, что больше никогда не увидит Гордиевского. «Жизнь продолжалась, — вспоминала она. — Дети пошли в школу, у них были хоть какие-то радости. Я никогда не смела плакать в присутствии детей или показывать им, что творится у меня на душе. Я всегда улыбалась и гордилась своим умом»[90]. Но одному благосклонному западному журналисту, которому удалось взять у Лейлы короткое интервью, она сказала, что по-прежнему любит мужа и хочет снова быть с ним. «Пускай по документам я теперь и не жена ему, в душе я ею остаюсь».
Кампания по воссоединению семьи Гордиевских длилась шесть лет — столь же упорно, сколь и безрезультатно. «Мы пытались найти подход через финнов и норвежцев, но нам не везло, — рассказывал Джордж Уокер, один из сотрудников МИ-6, отвечавших тогда за проведение операции „Гетман“, а сейчас являющийся одним из главных связных между Гордиевским и разведслужбой. — Мы беседовали с людьми из нейтральных стран, с людьми из правозащитных организаций. Мы задействовали французов, немцев, новозеландцев, кого угодно, чтобы те тоже сплотились и давили бы на советскую сторону, сообща добиваясь освобождения семьи. МИД неустанно твердил об этом через послов в Москве». В марте 1987 года Маргарет Тэтчер встретилась с Горбачевым и сразу же заговорила о семье Гордиевских. Чарльз Пауэлл отметил реакцию советского лидера. «Он весь побелел от гнева и наотрез отказался говорить на эту тему». В последующие годы они встречались еще дважды. Оба раза Тэтчер вновь возвращалась к этому вопросу и снова натыкалась на ожесточенное молчание. «Но это ничуть ее не обескураживало».