В тот момент, когда Ролф приземлился в Москве, жена другого оперативника принесла его жене, учительнице, на работу небольшую спортивную сумку. Супруга Ролфа после конца уроков взяла сумку и села в машину, чтобы проделать свой обязательный маршрут для ухода от слежки. В сумке были грим для Ролфа, а для Шеймова — оперативная записка и вопросы ЦРУ.
В аэропорту Ролф сел в такси и поехал в город, в центр. Примерно на половине пути, у станции метро “Динамо”, он неожиданно попросил остановиться. С беспечным видом Ролф прошелся вокруг троллейбусных и автобусных остановок, а потом двинулся к зданию с вывеской “Аэрофлот”, все время поглядывая вокруг в поисках “наблюдателей”. У здания “Аэрофлота” его подхватила жена. Они снова отправились по длинному маршруту, чтобы сбросить слежку. Наконец, убедившись, что хвоста за ними нет, и загримировавшись, Ролф выбрался из машины. Жена умчалась на запланированный ужин с друзьями.
В 8 вечера Ролф прохаживался у памятника Александру Грибоедову, русскому драматургу и дипломату, убитому беснующейся толпой в Тегеране в 1829 году, когда он служил послом в Персии. Статуя Грибоедова возвышалась на пьедестале рядом со станцией метро “Кировская” на Чистых прудах. Этот широкий тенистый бульвар, окаймленный аллеями, находится в старом районе Москвы, где сохранилось много узких переулков и проходных дворов.
Поравнявшись с памятником, Ролф заметил человека, которого ждал, — тот вышел из метро, держа в руках журнал.
Ролф заговорил первым: “Виктор Иванович?”
“Да”.
“Добрый вечер. Я Миша”, — Ролф протянул ему руку.
Шеймов пожал ее, но подумал, что стоит проверить — действительно ли это сотрудник американской разведки. Вдруг это ловушка? Они двинулись вперед.
Обоим было чуть за тридцать. Ролф вглядывался в приятное, чистое, мальчишеское лицо Шеймова. Тот был в кепке в армейском стиле. Шеймову показалось, что Ролф говорит по-русски с акцентом, хотя не обязательно американским. Он заметил, что Ролф, в отличие от русских, был без перчаток.
Тело Ролфа было напряжено: он думал о том, что в любую секунду могут включиться прожекторы, сотрудники КГБ выпрыгнут из кустов и их с Шеймовым скрутят.
Шеймов на встречу ехал в метро кружным путем, с пересадками, чтобы избежать слежки, но и он был встревожен и напряжен. Он больше Ролфа знал о методах работы КГБ, о “подвижных” группах наблюдения, которые перемещались по городу и появлялись в случайных местах. Он заметил, что ближайшая телефонная будка пуста; хотя бы это было хорошим знаком.
Обоих учили проводить операции, опираясь на базовый принцип: как только операция начинается, никаких колебаний. Оба знали, что в их деле нужно тратить многие часы на планирование, но исполнение операции должно быть коротким и безупречным. В представлении Ролфа, это было сродни выходу актера на сцену: занавес поднимают, и ты выкладываешься. Шеймов считал, что худшая ошибка профессионала-разведчика — поддаться страху. Это означало потерять контроль.
“Вы ведь можете быть из КГБ”, — сказал Шеймов Ролфу.
“Я не могу быть из КГБ, я говорю по-русски с акцентом”, — запротестовал Ролф.
“Да, но они тоже могут говорить по-русски с акцентом”, — сказал Шеймов.
Они шли по бульвару, оставив позади метро и памятник. Вокруг них была темнота. Они задавали и задавали друг другу вопросы, стараясь понять, нет ли поводов для тревоги.
Шеймов повторял, что хочет, чтобы его и его семью эвакуировали. Ролф отвечал, что это задача серьезная и для ее подготовки может понадобиться от года до полутора. Он сказал Шеймову, что тот сначала должен предоставить некоторую информацию. Ролф считал, что стоит встретиться еще раз через месяц-два, но Шеймов спросил: чего ждать? Он подготовится за неделю. Шеймов также настаивал на личных встречах. Он не хотел связываться с американцами через тайники. Он сказал Ролфу, что контрразведка КГБ составила длинный список людей, арестованных за работу со шпионами, — все были задержаны у тайников или обнаружены, потому что использовали рацию. Ни одного не схватили на личной встрече. Шеймов хотел лично видеть своего куратора из ЦРУ. Ролф согласился.
Они расстались, и Ролф проехал на метро пару станций к центру города. Жена подобрала его на машине, и они направились домой. На следующее утро все столпились вокруг стола в кабинете Гербера, чтобы услышать, как все прошло.
Ролф думал, что у него будет месяц на подготовку следующей встречи, но теперь у него была лишь неделя. Он исходил из того, что КГБ раскусил его трюк с поездкой за границу и повторить его уже не получится. Московская резидентура составила тщательный план следующей встречи. Ролф будет главным оперативником по делу, но если он попадет под наблюдение КГБ, рядом на улицах будут еще двое — ушедшие от слежки и готовые в случае чего занять его место. Работу, требовавшую месяца, они проделали всего за несколько дней.
Как оказалось, Ролф был чист, и встреча началась без помех. Ролф задал Шеймову несколько вопросов от штаб-квартиры, которые касались математических расчетов и криптологии. Шеймов наговаривал ответы в маленький диктофон Ролфа. Они снова обсудили эвакуацию. Шеймов хотел по прибытии в Соединенные Штаты получить один миллион долларов, немедленное оформление гражданства и пожизненной медицинской страховки для всей семьи. Ролф ничего не обещал. Он попросил Шеймова сообщить прозаические, но необходимые детали о его семье: размеры одежды и обуви, перенесенные заболевания, вес. И ему нужны были свежие фотографии всех членов семьи, чтобы сделать новые удостоверения личности, которые они получат после эвакуации, на той стороне.
На одной из первых встреч Ролф выдал Шеймову миниатюрные фотоаппараты Tropel. Ролф попросил: “Сфотографируйте самые засекреченные документы, какие у вас есть. Не рискуйте, когда рядом другие люди. Но вам нужно доказать, что вы тот, кем себя называете”. Шеймов согласился. Он вернул камеры с отснятой пленкой и получил новую порцию.
Шеймов предложил ЦРУ изобразить, будто его семья утонула в реке, чтобы в КГБ не заподозрили, что те сбежали. Ролф ответил, что у ЦРУ и Шеймова есть более важная забота — подготовить все так, чтобы эвакуация увенчалась успехом. Но на самом деле Ролф много думал о том, что произойдет, когда Шеймов и его семья исчезнут. Он обсуждал с сотрудниками резидентуры, как сделать, чтобы Шеймов “исчез бесследно”. Они должны покинуть квартиру, ничего не трогая — оставив недопитую чашку чая на столе, незастеленную кровать, раскрытую газету, одежду, висящую в шкафах. Ролф обсуждал с оперативниками, можно ли будет объяснить их исчезновение тем, что они утонули, но они не стали на этом зацикливаться. Такое нельзя было спланировать, оно должно было как-то сложиться само. КГБ, вероятно, будет искать объяснения в несчастном случае или преступлении, и может пройти немало времени, прежде чем они поймут, что Шеймов перешел на сторону врага.
Ролф и Шеймов шли по одному из переулков, когда одновременно увидели их. Это был кошмар: двое мужчин сидели у песочницы. Они могли быть кем угодно, но оба сотрудника разведки мгновенно заподозрили слежку.
В узком переулке некуда было деться: если это и правда были люди из КГБ, то улица уже была заблокирована с обоих концов. Подойдя ближе, Шеймов инстинктивно почувствовал, что это не КГБ — наверное, милиционеры. Может быть, грубые и раздраженные, может быть, захотят проверить документы — но ничего особенно страшного. Шеймов попросил у одного из них спички. Вернувшись к Ролфу и проходя с ним мимо песочницы, Шеймов выругался, словно продолжая перебранку с родственником. Так они благополучно миновали мужчин. Шеймов заметил, что они были в одинаковых зимних пальто и шапках, отороченных пыжиком. Они с Ролфом повернули за угол.
И посмотрели друг на друга.
“Уголовный розыск, — сказал Шеймов. — Милиция”.
“Как вы узнали?”
“Догадался”.
“Ну и ну, еле пронесло, — сказал Ролф. — И что, вам еще нравятся личные встречи?”
“Конечно, так на чем мы остановились?”
Фотоаппараты Tropel, которые Шеймов вернул Ролфу, доставили курьером в Соединенные Штаты. Тем временем в московской резидентуре Гилшер переводил аудиозапись ответов Шеймова на криптологическую тему. Когда пленку проявили и увидели более сотни страниц с информацией, а ответы перевели, в резидентуру пришло срочное сообщение: Шеймов говорит правду. Данные были секретными и чрезвычайно важными — такое советские власти не стали бы использовать в ловушке. Советский Союз устанавливал по всему миру новое шифровальное оборудование. Шеймов мог расшифровать эти сообщения. Ролф сказал Шеймову, что эвакуация может занять от года до полутора лет, но теперь дело стало срочным. Агентство национальной безопасности хотело, чтобы его переправили в США, и быстро.
Шеймов дал американцам одним глазком заглянуть в свои материалы, но информации у него было гораздо больше. И он знал, что отсчет пошел: чем дольше он остается в Москве, тем выше шансы, что его раскроют. Да и информация, которую он хотел предоставить Соединенным Штатам, была куда масштабнее, чем можно передать через тайник или другими средствами в Москве. У него не было выбора: чтобы нанести ущерб Советскому Союзу и спастись самому, он должен бежать.
ЦРУ и АНБ также понимали, что информация Шеймова будет иметь колоссальную ценность до тех пор, пока в СССР не узнают, что она похищена. Как только это обнаружится, советские власти поменяют коды. Так что им нужно было вывезти Шеймова таким образом, чтобы КГБ как можно дольше не узнал, что тот выехал в США.
Ролф взялся за документы резидентуры с кодовым словом “Вперед”. Это была первая операция не только для него — она стала одной из самых дерзких операций за всю историю ЦРУ.
На третью встречу Шеймов принес фотографии своей семьи, которые ЦРУ могло использовать для подготовки документов, и прочую информацию, о которой спрашивал Ролф. Главную проблему в ходе эвакуации представляла маленькая дочка Шеймова. Двое взрослых могут сидеть тихо в течение примерно сорока пяти минут, пока их будут провозить через границу в фургоне, но как быть с четырехлетней девочкой? Как сделать, чтобы и она молчала? Ролф добыл в ЦРУ пять образцов снотворного, подходящего для маленького ребенка. Он волновался, думая, что Шеймов откажется брать их. У Ролфа самого была дочь того же возраста, и он ни за что не дал бы ей какие-то таблетки, полученные от КГБ. Но, к его удивлению, Шеймов согласился. Позже он передал ЦРУ составленные им от руки графики дыхания и пульса дочери, когда ей давали таблетку. Так они выбрали одно средство на день эвакуации.