Tropel с отснятой пленкой и 22 рукописные страницы, в том числе оперативную записку. Он сразу спросил о фотоаппарате Pentax: не принес ли его оперативник? Толкачев в нем очень нуждался. Но ЦРУ решило не выдавать камеру, опасаясь, что тот пойдет на слишком серьезный риск.
Толкачев настаивал, что к зиме вновь сможет выносить документы из института, пряча их под пальто, невзирая на риск. Он сказал оперативнику, что обстановка в институте вроде бы спокойная, новых расследований не ведется. Когда тот заметил, что ему это все равно кажется опасным, Толкачев повторил: “Все, чем мы занимаемся, опасно”.
Потом Толкачев объяснил, почему он фотографировал документы стоя. Он брал их с собой в мужской туалет, запирался там, выкладывал документы на узкую полку под крохотным окошком и снимал их на мини-камеру{343}.
В оперативной записке Толкачев убеждал ЦРУ передать на следующей встрече фотоаппарат Pentax, чтобы работать так же продуктивно, как раньше. Конечно, он может просто делать заметки, это безопасно. Но, как он писал:
Таким способом невозможно выработать много, тогда как я всегда, с самого начала, стремился собирать и передавать максимально большие объемы информации. И теперь, в обстоятельствах более трудных по сравнению с ранним периодом моей деятельности, мой настрой не изменился. Я чувствую, что уже не в состоянии стать умереннее, что это до некоторой степени часть моего характера. И в этом случае я на собственном опыте и в который раз убеждаюсь в точности и справедливости таких присловий, как “натуру не переделаешь”{344}.
Фотографии, сделанные Толкачевым в туалете, оказались четкими, за исключением нескольких кадров, когда он не до конца нажал на кнопку затвора. Из штаб-квартиры написали, что его записка “впервые настолько ярко рисует портрет человека, чей “настрой”, обусловленный его твердым характером, побуждает его пренебрегать очевидным риском, чтобы собрать как можно больше информации”. Но все-таки штаб-квартира противилась выдаче Толкачеву Pentax. Они приняли компромиссное решение — передать ему больше мини-фотоаппаратов Tropel{345}.
Октябрьская встреча — уже двадцатая по счету — прошла вполне по-деловому. Но Толкачев не выказывал той личной теплоты и открытости, какую демонстрировал при общении с Джоном Гилшером и Дэвидом Ролфом. Так, он не сказал оперативнику, что его сын Олег, о котором так много говорилось в его сообщениях, 1 августа женился (ему было 19 лет) и переехал жить к родителям жены{346}.
Заметки Толкачева вновь внушили штаб-квартире оптимизм по поводу всей операции. Впервые с 1982 года он ответил на конкретные вопросы ЦРУ о советских комплексах вооружений. Сотрудники отдела, к которым поступали донесения от агентов, а также запросы для агентов, отметили, что материалы Толкачева “видимо, свидетельствуют о том, что он вполне пришел в себя после кризисных событий”{347}. ЦРУ подготовило для Толкачева оперативную записку, где подчеркивалось, насколько ценны его материалы, и повторялась просьба избегать ненужного риска. “Вы должны понимать, — говорилось в записке, — что информация, которую вы предоставляете нам, считается буквально бесценной” не только экспертами в области вооружений, но и лицами, формирующими политику национальной безопасности.
“Лишиться такой информации, — писало ЦРУ, — будет тяжелым ударом для нашего правительства, ударом, который серьезно ослабит наши национальные позиции как сейчас, так и на годы вперед”{348}.
Вечером 18 января 1985 года Толкачев на пять минут опоздал на встречу с оперативником ЦРУ. На улицах лежали горы снега, температура упала до минус пятнадцати, и ему долго не удавалось припарковаться. Когда он добрался до места, они обменялись словесными паролями, несколькими любезностями и пошли в машину Толкачева, чтобы поговорить в тепле.
Толкачев сразу спросил: есть ли у вас Pentax? Оперативник ответил, что нет, это слишком рискованно. Толкачев был огорчен, но сказал, что смирится с этим решением, хотя ему бы очень хотелось, как в прежние времена, отщелкивать десятки катушек большим фотоаппаратом, прочно укрепленным на спинке кресла, разложив документы на столе в своей квартире и включив хорошую настольную лампу.
В туалетной кабинке института, где он фотографировал документы фотоаппаратами Tropel, окно было закрашено белой краской. Даже в солнечные дни освещение было тусклым, а в пасмурные — того хуже. Этот маленький туалет находился в соседнем здании, соединенном переходом с его лабораторией, и туда ему было легко проносить секретные материалы. Пропуск при переходе из одного здания в другое не проверяли. Но на всякий случай, для прикрытия, Толкачев обычно заглядывал по дороге к приятелю из соседнего отдела, чтобы объяснить свое присутствие в здании. В туалетной кабинке он мог запереться и остаться в одиночестве. Толкачев рассказал оперативнику, что недавно заснял “очень важный документ”. Он воспроизвел название документа по памяти: “Целевая комплексная программа научно-исследовательских, экспериментальных и опытно-конструкторских работ по созданию фронтовых истребителей и истребителей ПВО 1990-х гг.” Документ явно обещал стать очередным информационным сокровищем для ЦРУ — советские планы развития военной авиации на текущее и следующее десятилетие. Но Толкачев сказал, что фотографии были сделаны в пасмурный день, и голос его, когда он говорил о той съемке, звучал неуверенно{349}.
Он передал оперативнику фотоаппараты Tropel и рукописные заметки в заклеенном пакете. Оперативник же вручил Толкачеву несколько пакетов: еще пять камер Tropel; 100 тысяч рублей; график встреч на следующие три года; инструкции по новым сигналам и местам встреч, в том числе о месте следующей встречи, намеченной на июнь, под кодовым названием “Трубка”. График и инструкции от ЦРУ свидетельствовали о том, что они планируют продолжать операцию еще какое-то время. В передаче также были три книги на русском и оперативная записка с рассказом о том, каким бесценным и важным оказался материал Толкачева для Соединенных Штатов.
Толкачев составил для ЦРУ длинный список личных просьб. Ему нужен был обогреватель для заднего стекла автомобиля. Он по-прежнему страдал от зубной боли и просил еще французское лекарство. Он также хотел получить альбомы и книги по архитектуре для сына, а еще французские фломастеры с мягким наконечником, вроде тех, что появились прошлым летом в Москве. Он передал оперативнику использованный фломастер как образец.
А еще Толкачев жаждал получать новости, публикуемые на Западе, — вырезки из газет и русскоязычные газеты, выходящие в Соединенных Штатах. Он попросил прислать ему информацию о контроле над вооружениями, важные выступления западных лидеров и пресс-конференции советских беженцев и перебежчиков на Западе. Толкачев сказал, что его сын считает своих преподавателей по английскому “очень плохими”, и попросил ЦРУ записать на кассеты обширный аудиокурс английского языка, с выдержками из юмористических рассказов и политических речей, желательно, чтобы читали разные дикторы. Он предложил оплатить покупку такого курса с его депозитного счета.
В оперативной записке для Толкачева резидентура сообщала, что баланс его счета составляет 1 990 729 долларов 85 центов{350}.
Времени было мало. У оперативника был включен диктофон. Он спросил Толкачева о последних слухах: не известно ли ему что-нибудь о здоровье советского лидера Константина Черненко?
“Нет, ничего”, — отвечал Толкачев.
“А правда ли, что красные почтовые ящики пропадают с московских улиц, и что это может значить?”
Толкачев сказал, что не часто пишет письма, так что не обращал на это внимания.
Прошло 20 минут, оперативник открыл дверь машины и быстро растворился в темноте.
Это была двадцать первая встреча Толкачева с ЦРУ.
Когда в резидентуре на следующий день открыли письменные заметки Толкачева, они заметили одну странность. Со страницами под номерами 1–10 было все в порядке, потом шли страницы 34–35, потом еще скачок в нумерации — к страницам 52–57. Они не поняли, в чем дело{351}.
Но в целом было похоже, что Толкачев вернулся к работе. Гербер, глава “советского” отдела, прочитал телеграмму из резидентуры с описанием встречи и написал наверху страницы: “Отлично”.
31 января штаб-квартира прислала в Москву сообщение, где говорилось, что они “по-прежнему настроены оптимистично” относительно того, что кризис с проверками 1983 года “миновал”. Они “особенно довольны”, что условия фотосъемки в институте оказались “гораздо лучше, чем могли быть”; также “вселяет надежду то обстоятельство, что ему не требуется проходить через посты охраны” по пути в туалет{352}.
Но несколько дней спустя из главного управления пришли тревожные известия. Последняя пленка оказалась нечитаемой. Негативы были “чрезвычайно недоэкспонированы из-за недостатка освещения”. При слабом свете фотоаппараты Tropel попросту не работали. Ценный документ, который Толкачев с таким старанием переснимал в институтском туалете, был потерян. Была и еще одна необъяснимая загадка. На одном конце фотоаппаратов Tropel были навинчивающиеся колпачки. “Колпачки на двух камерах явно поменяли местами”, — сообщали из главного управления{353}. Ошибка, сделанная в спешке, или что-то иное?
В феврале в штаб-квартире ЦРУ был составлен и отправлен в московскую резидентуру аналитический отчет, оценивающий уровень безопасности Толкачева на основе всего корпуса телеграмм и сообщений последних четырех лет. Его авторы подробно изучили институтскую пропускную систему и порядок выдачи секретных документов из библиотеки, описанные Толкачевым. Аналитики подчеркивали, что хотя Толкачеву в течение нескольких лет поразительно успешно удавалось выносить документы из института и фотографировать их дома, теперь власти “ввели ряд взаимосвязанных ограничений и проверочных пунктов”, вследствие чего выносить документы из института труднее. Они также писали, что “вселяет оптимизм” известие, “что “Осилить”, очевидно, может свободно перемещаться по территории института”. Тем не менее они рекомендовали ЦРУ оставать