– Вы, должно быть, чудовищно устали, – извиняясь, сказал он. – Садитесь, пожалуйста.
Все тот же меланхолический голос, занудный и противный. Лимас уселся в кресло, лицом к оливково-зеленому электрокамину, на котором с трудом удерживался котелок с водой.
– Холодно, не правда ли? – спросил Контролер.
Он склонился над камином, потирая руки. Из-под черной куртки виднелся поношенный коричневый джемпер. Лимасу вспомнилась жена Контролера – маленькая глупая женщина, которая, по-видимому, полагала, что муж занимается черной работой. Джемпер она, наверное, связала ему сама.
– Холодно и сухо – вот что скверно, – продолжал Контролер. Он подошел к столу, нажал какую-то кнопку. – Посмотрим, не дадут ли нам кофе. У Джинни сейчас отпуск, вот что скверно. Они прислали мне какую-то новенькую. И это просто ужасно.
Он казался меньше ростом, чем помнилось Лимасу, а в остальном ни капли не изменился. Все та же нарочитая отрешенность, все те же старомодные выражения, та же боязнь сквозняков; плюс учтивость, соответствующая догмату, выработанному за тысячи миль от всего, чем жил Лимас. Та же молочно-белая улыбка, та же деланная скромность, та же конфузливая приверженность стилю поведения, который сам он якобы находил смешным. И та же банальность во всем.
Он достал из стола пачку сигарет, предложил Лимасу закурить.
– Довольно дорогие сигареты, – произнес он.
Лимас покорно кивнул, после чего Контролер положил пачку в карман. Они помолчали. Наконец Лимас сказал:
– Римек мертв.
– В самом деле, – отозвался Контролер таким тоном, словно Лимас удачно пошутил. – Нам очень не повезло. Чрезвычайно… Наверное, его заложила эта девица. Как ее… Эльвира? Должно быть, она.
Лимас не стал спрашивать, откуда Контролеру известно про Эльвиру.
– И Мундт пристрелил его, – добавил Контролер.
– Да.
Контролер поднялся и походил по кабинету в поисках пепельницы. Наконец нашел какую-то, поставил ее на пол между креслами.
– И что вы ощущали? Я имею в виду, когда на ваших глазах застрелили Римека. Вы ведь все видели, правда?
Лимас пожал плечами.
– Это было чертовски мерзко.
Контролер склонил голову к плечу, полузакрыв глаза.
– Наверное, вы почувствовали еще что-то? Наверняка вы были взбешены. Это был бы более естественно.
– Да, я был взбешен. А кто на моем месте не взбесился бы?
– Вам нравился Римек? Я имею в виду – как человек?
– Пожалуй что так, – мрачно сказал Лимас. – Думаю, сейчас нет смысла обсуждать это.
– Как вы провели ночь, вернее, конец ночи после того, как Римека застрелили?
– Послушайте, в чем дело? – вспыхнул Лимас. – К чему вы клоните?
– Римек был последним, – ответил Контролер, – самым последним из целой серии жертв. Если мне не изменяет память, все началось с девушки, которую застрелили у кинотеатра в Вединге. Потом тот человек из Дрездена и аресты в Йене. Словно десять негритят. А теперь Пауль, Фирек и Лензер – все мертвы. И, наконец, Римек, – он зловеще улыбнулся. – Довольно существенные потери, не так ли? Я бы не удивился, узнав, что вы сыты по горло.
– Что это значит – сыт по горло?
– Я подумал, не устали ли вы. Не выдохлись ли?
Наступила долгая пауза.
– Это уж вам решать, – произнес наконец Лимас.
– Мы привыкли не выказывать сочувствия, верно? Да и как иначе? Мы заражаем друг друга этим бесчувствием, этой безжалостностью, но на самом-то деле мы не такие. Я имею в виду, что.., невозможно быть в действии бесконечно. Рано или поздно наступает пора, так сказать, уйти с холода… Вы можете взглянуть на это дело трезво?
Лимас мог. Он взглянул и увидел долгую дорогу за окраиной Роттердама, долгую прямую дорогу в дюнах и поток беженцев на ней, увидел крошечный самолет вдалеке за много миль, увидел, как шествие замерло и все уставились в небо, увидел, как самолет приблизился, четко вырисовываясь над дюнами, увидел хаос и разверзшуюся бездну ада, когда на толпу обрушились бомбы…
– Контролер, такие разговоры не по мне, – сказал наконец Лимас. – Чего вы от меня хотите?
– Я хочу, чтобы вы еще некоторое время не уходили с холода.
Лимас ничего не ответил, и Контролер продолжал:
– Этический принцип нашей деятельности, как я его понимаю, базируется на одной главной предпосылке. А именно на том, что мы никогда не выступаем агрессорами. Вы находите это справедливым?
Лимас кивнул: все что угодно, лишь бы не отвечать.
– И хотя порой мы делаем недостойные дела, мы всего лишь обороняемся. Это, я полагаю, тоже справедливо. Мы делаем недостойные дела, чтобы простые люди здесь и где угодно могли спать спокойно. Или это звучит слишком романтично? Разумеется, мы иногда делаем крайне недостойные дела. Просто грязные. – Он по-мальчишески ухмыльнулся. – А в рассуждениях о морали мы сплошь и рядом прибегаем к некорректным сравнениям: нельзя же, в конце концов, сравнивать идеалы одной стороны с практическими методами другой.
Лимас растерялся. Ему не раз приходилось слышать, как этот человек нес всякий вздор, прежде чем засадить кому-нибудь нож под ребро, но ничего похожего на сегодняшнее еще не бывало.
– Я полагаю, что методы надлежит сравнивать с методами, а идеалы с идеалами. Я бы сказал, что со времен войны методы – наши и наших противников – стали практически одинаковыми. Я имею в виду то, что мы не можем действовать менее безжалостно, чем противоположная сторона, на том лишь основании, что политика нашего правительства более миролюбива. – Он негромко посмеялся собственным словам. – Такого просто не может быть.
«О Господи, – подумал Лимас, – как будто я работаю на попов. Но к чему он все-таки ведет?»
– Вот почему, – продолжал Контролер, – мне кажется, что мы должны попытаться избавиться от Мундта… Да, кстати, – спохватился он, оборачиваясь к двери, – где же этот чертов кофе?
Он подошел к двери, открыл ее и что-то сказал девице в соседнем помещении. Вернувшись, он продолжал:
– Мы просто обязаны избавиться от него, если, конечно, это нам удастся.
– Но зачем? У нас больше ничего не осталось в Восточной Германии, буквально ничего. Вы же сами сказали – Римек был последним. Нам больше некого там защищать.
Контролер снова сел в кресло и опустил глаза.
– Это не совсем так, – произнес он наконец. – Но не думаю, что стоит обременять вас деталями.
Лимас пожал плечами.
– Скажите-ка, – спросил Контролер, – вам не надоела разведка? Простите, если я повторяюсь. Просто здесь мы, знаете ли, порой с таким сталкиваемся… Вроде как в авиастроении усталость металла, так, кажется, звучит этот термин. Ответьте же начистоту.
Лимас подумал о своем утреннем возвращении на самолете и удивился.
– Если вы устали, – добавил Контролер, – нам придется разобраться с Мундтом как-нибудь иначе. То, что я мог бы вам предложить, прозвучит несколько необычно.
Девица внесла кофе, поставила поднос на стол и разлила кофе по чашкам. Контролер подождал, пока она вышла.
– Такая дуреха, – сказал он, обращаясь как бы к самому себе. – Просто поразительно, что в последнее время они не в состоянии подобрать подходящую. Скверно, что Джинни выбирает для отпуска такие дни, как нынче.
Он рассеянно помешал сахар.
– Нам нужно дискредитировать Мундта, – сказал Контролер. – Скажите, вы крепко выпиваете? Виски и всякое такое?
Лимас считал, что хорошо знает Контролера.
– Пью прилично. Больше, чем многие другие, как мне сдается.
Контролер понимающе кивнул.
– А что вам известно о Мундте?
– Он убийца. Год или два назад он был здесь в качестве представителя Восточногерманской сталелитейной компании. Тогда у нас был тут свой человек – Мастон.
– Верно.
– Мундт завербовал агента – жену одного из служащих МИДа. И убил ее. Он пытался убить и Джорджа Смайли. И, разумеется, убил мужа завербованной. Отвратительный субъект. Юность в гитлерюгенде и прочее. Отнюдь не коммунист-интеллектуал. Практик. Боец «холодной войны».
– Вроде нас, – сухо заметил Лимас.
Контролер не улыбнулся.
– Джордж Смайли полностью в курсе дела. Он больше у нас не служит, но, думаю, вам будет полезно порасспросить его. Сейчас он занимается немецкой литературой семнадцатого века. Живет в Челси, сразу за Слоан-сквер, на Байуотер-стрит. Да вы, наверное, знаете?
– Знаю.
– Гийом тоже занимался этим вопросом. Он в отделе Сателлиты-Четыре, на втором этаже. Боюсь, что с ваших времен здесь все сильно переменилось.
– Пожалуй.
– Проведите с ними денек-другой. Им известно, что я намерен предпринять. И еще мне хотелось бы пригласить вас к себе на уик-энд. Супруги, к сожалению, не будет, – добавил он поспешно. – Она ухаживает за больной матерью. Мы с вами будем вдвоем.
– Спасибо. С удовольствием.
– Там мы сможем хорошенько все обсудить. Славно скоротаем время. Думаю, это дело принесет вам хорошие деньги. Собственно говоря, любые.
– Благодарю вас.
– Это, разумеется, в том случае, если вы абсолютно уверены, что.., никакой усталости и тому подобное…
– Если дело идет к тому, чтобы убить Мундта, я в игре.
– Вы уверены? – вежливо уточнил Контролер. И затем, задумчиво глядя на Лимаса, произнес:
– Да, судя по всему, вы уверены. Но мне не хотелось бы, чтобы вы считали себя обязанным делать это. Понимаете, в том мире, в котором мы существуем, мы слишком быстро выходим за пределы регистров ненависти и любви. Вроде того как собаки не воспринимают некоторые звуки. И в итоге у нас остается лишь чувство тошноты, и не хочется больше никому и никогда причинять страдания. Простите, но разве не это вы почувствовали, когда на ваших глазах застрелили Карла Римека? Не ненависть к Мундту, не жалость к Римеку, а лишь отупляющую боль, точно от тяжелого удара по телу? Мне докладывали, что вы потом бродили всю ночь – просто бродили по улицам. Это верно?
– Да, я гулял.
– Всю ночь?
– Да.
– А что сталось с Эльвирой?
– А Бог ее знает… Но я хотел бы хорошенько врезать Мундту.