Пока не объявился Уэзерби, я даже не представлял, кто за мной охотится, полагал, что это, должно быть, русские. Но с появлением Уэзерби все изменилось, по крайней мере, мне так казалось, – за мной охотились мои же коллеги. Никаких доказательств я все еще не имел, но факты говорили сами за себя. Быть может, Уэзерби – двойной агент. Почему нет? Быть может, он действует в соответствии с инструкциями Розового Конверта. Быть может, он и есть Розовый Конверт, но Каравенов говорил, что Розовый Конверт занимает очень высокое положение в Уайтхолле – Уэзерби же перевели в Вашингтон. Интуиция подсказывала, что это Скэтлифф, но улик против него у меня не было. Ни единой. Но если не Скэтлифф, то кто?
Я перебрал всех, с кем познакомился после вступления в МИ-5. Их было не так и много – политика руководства, со времен Филби, заключалась в том, чтобы препятствовать общению и установлению дружеских связей в рамках департамента. Но Каравенов назвал Розовый Конверт влиятельным, я же определенно знал всех, кто стоял наверху: Файфшир; Уильям Каррерас, глава МИ-6; Скэтлифф; Юэн Уэгстафф, заместитель директора МИ-6; сэр Морис Энвин, начальник вашингтонского отдела МИ-6; его заместитель, Грэнвиль Хикс; сэр Джон Хобарт, глава Сикрет интеллидженс сервис; сэр Найал Керр, глава объединенного центра информации, и его ближайшие подчиненные, Артур Джефкот и Норман Прист; Гай Коув-Истден, начальник отдела вооружений; Лесли Пайпер, ответственный за все грязные штучки департамента, и Чарльз Бабинджер, эксперт-баллистик; Джон Терри, глава отдела по связям с общественностью, и его заместитель, Дункан Мосс; Гордон Сэвори, глава рекрутинга, и его заместители, Гарольд Таунли и Уэзерби; Энтони Лайнс, министр внутренних дел, которому, строго говоря, подчинялась МИ-5; и некоторые другие, кто вполне мог подойти под определение «влиятельный».
Со многими я познакомился на матче по крикету, в котором меня пригласили принять участие. Само понятие «пригласили» по духу и манере вполне совпадало с духом и манерой моей вербовки в ряды МИ-5. Британская секретная служба – не то место, где такие вещи, как отказ от чего-либо, считаются естественными и обычными в повседневной жизни. По моим наблюдениям, они даже не могут быть исключением из правил – они просто не существуют.
Вот в таком смысле и следует понимать приглашение сыграть в его команде, сделанное мне министром внутренних дел, полагавшим этим любопытным матчем положить начало ежегодной традиции: МИ-5 против МИ-6. Два старых соперника.
Скэтлифф воспринял мое приглашение с величайшим неудовольствием и раздражением, поскольку я был самым младшим из всех участников да еще агентом, одним из тех, кого, по определению, надлежало держать в неведении и мраке и не допускать пред светлые очи контролирующих их богов, за исключением случаев жизненной необходимости, к коим игра в испытывающей недобор исполнителей команде министра, по мнению Скэтлиффа, никак не относилась. Но поделать он ничего не мог. Случилось все в пятницу, во второй половине дня, когда мы со Скэтлиффом обсуждали мой отчет. Вот тогда-то в его кабинет и вошел Лайнс.
Мало кто сомневался, что именно Энтони Лайнс станет следующим лидером консервативной партии и проведет не один срок на посту премьер-министра. Средства массовой информации уже обращали большее внимание на его слова и поступки, чем на слова и поступки самого премьер-министра, а он очаровывал их своей магнетической харизмой. Серьезный, но доброжелательный, язвительный, жесткий, справедливый, всегда внимательный, боец, умеющий принять и отразить самый неловкий, самый неудобный вопрос, стойко принимающий любые вызовы, настоящий бэтсмен с поразительной подачей – неудивительно, что он захотел устроить этот матч.
Он протянул мне руку. Она была теплая, аккуратная, ухоженная, с изящным маникюром, белая, как будто ее только что обработали тальком, и несколько мягкая, из чего следовало, наверное, предположить, что если она на протяжении пятидесяти лет и сжимала лопату, то на ней в такие моменты обязательно присутствовала лайковая перчатка. Эта рука, несомненно, никогда не держала инструмента более грубого, чем микрофон.
Как часто бывает с людьми в общественной жизни, министр был мельче, чем мне представлялось, не больше пяти футов и восьми дюймов, лицо его было менее твердым и более нервическим, чем виделось по телевизору или на фотографиях в газетах. Оно было приятным, но в принципе слабым, что подчеркивала и задорная, молодящая его прическа, и голубые, слегка прищуренные глаза с тяжелыми мешками под ними.
– Как дела, Макс? – сказал он после того, как Скэтлифф меня представил, сразу, что более свойственно американцам, переходя на обращение по имени и одаривая меня милостивой улыбкой, тепла в которой было столько же, сколько в уличном туалете в январе.
– Хорошо, сэр, спасибо! – Я слегка польстил ему «сэром», за что удостоился еще одной снисходительной улыбки, растянувшейся на пару секунд.
– Играете в крикет, Макс?
К тому времени я не играл в крикет лет десять, да и когда играл, особыми талантами не блистал.
– Да, сэр.
– У нас в это воскресенье намечается матч, а у меня в команде недобор – может быть, вы не откажетесь поддержать?
Скэтлифф побагровел от негодования, казалось, беднягу вот-вот хватит апоплексический удар – его самого ненавистного подчиненного приглашали в компанию тех, кого называют «медными фуражками»!
– Не думаю, что получится. У Флинна есть задание на уик-энд. Так, Флинн? – Он прижал меня твердым взглядом.
– Нет, сэр, уик-энд у меня свободный.
– Вот и хорошо. – Министр протянул мне фотокопию карты с обозначением маршрута к игровому полю, находившемуся неподалеку от деревни Фулкинг, в Даунсе, за Брайтоном. – Повезло, что я вас тут встретил. В пятницу, да еще в такой час, найти кого-то трудно.
Скэтлифф сдержался, чем заслужил мое восхищение.
Вот так я оказался серым воскресным утром на крикетном поле, в компании двадцати одного мужчины, занимавшихся выслеживанием подрывных элементов среди более чем миллиона подданных ее королевского величества и наблюдением за настроениями и планами остального мира в отношении всего того, что осталось от Британской империи.
Уныло моросил дождь, и я, оглядывая это странное сборище немолодых мужчин в белых фланелевых брюках и колледжских джемперах, людей, среди которых проходила моя жизнь и определялась судьба, никак не мог подумать, что однажды, и довольно скоро, один из них, со странным кодовым именем Розовый Конверт, будет вести игру куда менее занимательную.
Успех и провал зависели от того, насколько глубоко Конверт зарыл следы. На моей стороне было то преимущество, что никто из них, за исключением Файфшира и Джефкота, не знал, что я здесь. Вот только сохранить это преимущество мне вряд ли удалось бы надолго.
Интересно, как там Уэзерби? Жив ли? Качается ли на океанских водах или утонул? А может, он уже на суше и рыщет по улицам в поисках меня с секачом в руке?
Времени на доказательство своей правоты у меня оставалось немного, потому что, если я не найду ответов, мне предстоит чертовски многое объяснять. Да, действовать надо быстро – вот только с чего начать? Моя отлучка из «Интерконтинентал» расценивалась по всем стандартам как серьезное нарушение. Мне следовало сразу же пойти к Хаггету, моему теперешнему непосредственному начальнику, изложить ему факты и ждать инструкций. Объяснение, почему я так не сделал, звучало просто: я искренне считал, что в этом случае уже был бы мертв. Я знал, что наткнулся на опасную игру в прятки, и отступать, бежать уже слишком поздно.
Все проблемы чуть было не разрешились, когда я остановился в паре дюймов от кузова грузовика, не позаботившегося показать торможение. Следующую пару миль я ехал осторожнее, сосредоточившись на дороге, но потом снова втянулся в глубокие размышления, прерывавшиеся лишь редкими взглядами в ветровое стекло.
Квартиру Уэзерби я обнаружил в грязноватом, неряшливом доме неподалеку от Помбрук-сквер, в Эрлс-Корте. Здесь не было даже домофона. Я толкнул дверь и вошел. На лестнице пахло, как и во многих перестроенных под жилые лондонских домах, вареной капустой.
Уэзерби жил на четвертом этаже. На мой стук в дверь никто не ответил. Я даже не позаботился придумать, что скажу, если откроет он сам, но этого не случилось. Неприметная квартира была, однако, защищена хитроумными замками. Хранители Банка Англии извелись бы и истерзались, увидев, каким изощренным способом он закрепил свою дверь в дверном проеме. Смене взломщиков сейфов понадобилась бы добрая неделя, чтобы проникнуть внутрь. Работу вполне можно было предлагать как дипломную для оканчивающих курсы слесарей. Не имея ящика ключей, открыть эту дверь представлялось возможным разве что с помощью гелигнита. Уэзерби определенно позаботился о том, чтобы к нему в квартиру входили только по приглашению. Поскольку запастись таковым я не удосужился, оставалось лишь найти другой вход.
Дверь его соседа выглядела куда проще и открылась через пять секунд – для этого понадобилось всего лишь вставить карточку «Америкэн экспресс» между нею и рамой и подцепить язычок. Войдя, я оказался в сумрачной комнате с запахом китайских свечей и чего-то пригоревшего и населенной волосатым существом, отдаленно напоминающим человека и сидящим на корточках на протертом ковре. Существо дергало головой под звуки ситара, доносящиеся из портативного кассетника.
– Эй, приятель, – изрекло оно, – мог бы постучать.
Я замер на месте. Вообще-то мне и в голову не пришло, что в квартире кто-то может быть.
– Дверь была открыта.
– А-а-а… – Существо уже потеряло ко мне интерес.
– У меня дверь закрылась, остался без ключа… Ты не против, если я твоим окном воспользуюсь?
– Пользуйся, приятель, пользуйся всем. – Оно погрузилось в транс. Или в раздумья.
Я поднял окно и перегнулся через подоконник. Соседнее окно, с которого начинались окна Уэзерби, было рядом, на расстоянии вытянутой руки. Я обмотал ладонь носовым платком, высунулся еще дальше и с силой ударил по стеклу. Стекло было двойное и взорвалось с жутким треском, за которым последовало шумное осыпание на бетонный цоколь больших и маленьких осколков. Я предусмотрительно отпрянул, укрывшись в комнате волосатого существа, выждал несколько секунд, потом опасливо выглянул – весь этот шум, однако, не привлек совершенно никакого внимания.