— Надо, наверное… Холодную повязку на голову, — сказал он шёпотом. — Я уже ухожу… И я знаю, что я виновен. Знаю, что я убийца… То, что со мной сделали — плата. Может быть… — он содрогнулся, — может быть, Скиталец не сжалится и не снимет шрама… Что ж. Вам легче?
Даже в полутьме было видно, какими большими и тёмными стали её глаза.
— Солль? — быстро спросил декан.
Тория наконец-то сделала то, что давно хотелось сделать Эгерту — прижала ладонь к виску.
— Скажете — я уйду из университета… — сказал Солль едва слышно. — Я здесь… бесполезен, а ей меня видеть больно… Я ведь понимаю.
Он перешагнул порог, вышел в коридор и только теперь заметил, что судорожно стиснутые в кулаках свечи заливают воском его одежду, и сапоги, и обожжённые ладони.
— Солль! — сказали за его спиной.
Он не хотел оборачиваться, но декан схватил его за плечи и развернул, всматриваясь в измождённое Эгертово лицо. Во взгляде его был такой напор, что Соллю стало страшно.
— Оставь его, — тихо попросила Тория. Она тоже стояла в проёме, и на душе у неё было чуть легче — может быть, потому, что и головная боль притупилась.
Ухватив Солля за локоть, декан вернул его в библиотеку, насильно усадил на скрипучий стул и только тогда обернулся к Тории:
— Почему бы тебе сразу же не принять микстуру?
— Я думала, обойдётся, — ответила она в сторону.
— А теперь?
— Теперь — легче…
Декан испытующи глянул на Эгерта:
— Да, Солль? Легче? Правда?
— Правда, — ответил тот, едва шевеля губами. Свечи его погасли; с трудом разжав пальцы, он уронил огарки на пол. Вокруг лампы над столом с мягким шорохом вертелись бархатные ночные бабочки, а из тёмного окна, выходившего на площадь, доносилась далёкая перекличка сторожей.
— Давно это у вас? — небрежно, будто бы невзначай, поинтересовался декан.
— Это… не постоянно, — объяснил Солль, глядя на бабочек. — Это было… один раз, и сегодня — второй… Я над этим не властен… А можно, я пойду?
— Тория, — поинтересовался декан со вздохом, — у тебя нет вопросов к господину Соллю?
Она молчала. Обернувшись от дверей, Эгерт поймал на себе полный изумления взгляд.
Летний город захлёбывался горячей пылью, и разносчики лимонада за один только длинный день успевали заработать больше, нежели зарабатывали обычно за целую неделю. Прохожие страдали от жары, и даже Башня Лаш исторгала ритуальный звук реже, чем обычно. Лоточники приспосабливали над головой соломенные зонты с длинной шёлковой бахромой, и казалось, что по площади шествуют огромные цветные медузы. В огромном здании университета кружилась никем не потревоженная пыль, поблёскивала в солнечных лучах, беспрепятственно укрывала кафедру, и скамьи, и подоконники, и статуи учёных, и мозаичные полы; жизнь теплилась в пристройках для служащих, в кабинете декана — он напряжённо работал над жизнеописанием великих магов — и в комнате его дочери, да ещё во флигеле — там жил в полном одиночестве вольнослушатель Солль.
Старушка, отказавшаяся на время от уборки, приносила теперь обеды; Тория взяла на себя обязанность кормить отца завтраком и ужином. Прекрасно зная, что, увлечённый работой, декан может за целый день не проглотить и маковой росинки, Тория сама каждый день ходила в город за покупками, сама приносила в кабинет еду и тщательно следила за тем, чтобы всё до последнего кусочка было в конце концов съедено.
Эгерт почти не выходил из комнаты — сидя у окна, он не раз видел, как Тория с корзинкой в руках пересекает университетский дворик. После грозовых ливней, сменявшихся опять-таки жарой, на дорожке во дворе долго не просыхала широкая лужа — однажды на пути идущей с базара Тории обнаружился купающийся воробей.
А может, это был не воробей — намокшие перья топорщились, и Солль запросто мог принять за серого нахала какую-нибудь более благородную птицу; купальщик получал, видимо, несказанное удовольствие от тёплой ванны и не заметил подходящую Торию.
Девушка замедлила шаг, потом остановилась — к Эгерту был обращён её гордый, как на монете, точёный профиль. Он ждал, что, переступив через лужу, Тория двинется дальше — но она на спешила. Птица самозабвенно плескалась в своей купели, и девушка с тяжёлой корзинкой в руках терпеливо ждала.
Наконец, воробей — или кто он там был — закончил купание и, так и не почтив своим вниманием деликатную Торию, вспорхнул на выступающую из стены балку — сушиться. Тория переложила ручку корзинки из одной ладони в другую, спокойно и дружески кивнула мокрой птице и продолжила свой путь.
Возвращаясь с рынка на другой день, Тория у самого парадного входа ухитрилась-таки налететь на вольнослушателя Солля.
Корзина подверглась серьёзной опасности и наверняка пострадала бы, если б Солль не подхватил её обеими руками. Оба испугались неожиданной встречи и некоторое время молча глядели друг на друга.
Тория не могла не признаться себе, что Эгерт, в который раз, удивляет её. С ним снова произошла, по-видимому, перемена — лицо со шрамом по-прежнему оставалось измождённым и невесёлым, но из глаз исчезло то затравленное выражение, которое Тория давно привыкла видеть и научилась презирать. Теперь это были просто усталые человеческие глаза.
В последнее время Тория слишком часто ловила себя на мыслях о Солле. Думать о нём она считала неприличным, однако избежать размышлений тоже оказалось невозможным: слишком поразил он её тогда, в библиотеке, поразил не столько способностью ощущать её боль, сколько признанием своей вины, немыслимым, по её мнению, в устах убийцы. Сама того не сознавая, она хотела теперь увидеть его снова и разглядеть повнимательнее: что же, он действительно осознал свою низость? Или это всего лишь уловка, жалкая попытка вызвать сочувствие и заслужить смягчение приговора?
— Отдайте-ка корзинку, — сказала она сухо. Никакие другие слова в этот момент не шли ей на язык.
Солль покорно протянул ей свою добычу — качнулись зелёные перья пышной связки лука, свешивающиеся за край корзинки. Из луковых зарослей выглянуло горлышко винной бутылки и тугой круглый бок золотого сыра.
Ухватив корзинку за круглую ручку, Тория проследовала по коридору дальше — ноша оттягивала плечо, и, чтобы сохранить равновесие, ей приходилось балансировать свободной, выброшенной в сторону рукой.
Она как раз успела дойти до угла, когда за спиной её послышалось хриплое, неуверенное:
— Может быть… Помочь?
Она не сразу, но остановилась. Бросила, не оборачиваясь:
— Что-что?
Солль повторил — удручённо, уже предчувствуя отказ:
— Помочь… Вам ведь… тяжело.
Тория некоторое время стояла в замешательстве; на кончике языка у неё вертелась привычная резкость — но она не дала ей воли. В который раз и совсем некстати ей вспомнился тяжёлый том, с размаху бьющий по бледному вытянутому лицу, по щеке со шрамом, по окровавленным губам… Тогда у неё долго ныла рука и ныло сердце, будто пнула ни за что ни про что бродячую собаку.
— Помогите, — сказала она с показным равнодушием.
Солль не сразу понял, а поняв, не сразу подошёл — будто боялся, что она опять его ударит. Тория досадливо хмурилась и смотрела в сторону.
Корзинка снова перешла из рук в руки; молчаливой процессией оба двинулись дальше — Тория впереди, Солль за ней. Без единого слова прошествовали через дворик в хозяйственную пристройку; в пустой кухне Тория царственным движением приняла корзинку и водрузила на стол.
Соллю самое время было повернуться и уйти — но он замешкался. Ждал, возможно, что она его поблагодарит?
— Спасибо, — уронила Тория. Солль вздохнул, и она вдруг спросила неожиданно для себя:
— А раньше, значит, вы вовсе не чувствовали… чужой боли?
Эгерт молчал.
— И правда, — сама себе пояснила Тория, — если б вы это чувствовали… То не могли бы просто так всаживать шпагу в живого человека, верно?
Она тут же пожалела о своих словах — но Солль только устало кивнул. Подтвердил безучастно:
— Не мог бы…
Из корзинки извлечены были лук, связка моркови и пучок петрушки. Эгерт заворожённо следил, как вслед за этим на свет появляются сдобная булка с маком, жёлтое сливочное масло и горшочек со сметаной.
— А теперь, — всё так же безжалостно продолжала Тория, — сейчас, сию секунду… Вы способны это чувствовать?
— Нет, — отозвался Эгерт глухо. — Если бы… это… случалось постоянно, я бы сошёл с ума, так и не дождавшись встречи со Скитальцем…
— Только сумасшедший может желать встретиться со Скитальцем, — отрезала Тория и снова пожалела о сказанном, потому что Солль вдруг побледнел:
— Почему?
Тория сама не рада была такому повороту разговора, и поэтому свежий сыр, завёрнутый в тряпицу, был брошен на стол с некоторым раздражением:
— Почему… Вы хоть что-нибудь о нём знаете?
Эгерт медленно провёл рукой по шраму:
— Вот… Этого знания достаточно?
Тория осеклась, не находя, что ответить. Эгерт смотрел на неё, впервые смотрел, не отводя глаз — печально и чуть виновато, и этот взгляд смутил её. Чтобы скрыть замешательство, она бездумно откусила кусок сдобной булки.
Солль — или ей показалось? — проглотил слюну и отвернулся. Тогда, обрадованная, что может загладить собственную неловкость, она поинтересовалась, обирая с губ белые крошки:
— Вы есть хотите, что ли?
Раньше ей почему-то в голову не могло прийти, что, обитая во флигеле, он ест один раз в сутки — когда добрая женщина, нанявшаяся носить обеды, доставляет ему свою стряпню. Несколько смущённая этим открытием, она, поколебавшись, протянула ему кусок булки с маком:
— Возьмите… Ешьте.
Он покачал головой. Спросил, глядя в сторону:
— А вы… что вы знаете о Скитальце?
— Возьмите булку, — сказала она непреклонно.
Он несколько секунд смотрел на пышный, роняющий сдобные крошки кусок; потом решился протянуть руку — и на миг коснулся пальцев Тории.
Оба испытали мгновенную неловкость. Тория с нарочитой деловитостью принялась разбирать покупки, а Эгерт, не сразу опомнившись, вон