пылевом аду, борта раскрываются, вмиг заполняя десантный отсек волнами хаоса. Пыль. Не видно руки, так она густа. Настоящий кисель из пыли. Нашлемные радары борются с помехами. Зеленые точки взвода на тактической карте едва проглядывают среди белой искрящейся пелены. Пыль — наш злейший противник. Набиваясь куда только можно, она выводит из строя уплотнители и трущиеся поверхности. Создает наводки для электроники. Разряжает в нас короткие молнии статического электричества. Прерывает радиосвязь. И она же — наш главный защитник, маскирующий нас от средств обнаружения марсиан.
«Пошел, пошел!»
Я отталкиваюсь ногами от ложемента и спиной вперед вылетаю в клубящуюся мглу.
Этот момент самый важный. Пока не запущен переносной гравигенератор, необходимо закрепиться на поверхности. Гравитация на Деймосе — менее одной десятитысячной от земной. Взрыв, удар осколком породы или просто неловкий толчок ножных усилителей — и ты начнешь медленный, все убыстряющийся день ото дня дрейф в сторону Марса. Пока однажды не войдешь в его атмосферу крохотным метеором.
Я напряжен до предела. Мое тело помнит последовательность действий до мелочей. Расставить ноги. Опустить ствол вниз, выбрав направление по показаниям системы навигации. Дождаться, когда винтовка в режиме автоприцеливания выстрелит гарпун с молекулярным тросом. По прошествии трех секунд, если выстрел не произведен, отстрелить гарпун вручную. Погасить инерцию полусекундным импульсом ранцевого двигателя. Включить лебедку под стволом и подтянуть себя к поверхности. Отрапортовать командиру. Все просто. Подождал — нажал — доложил. Но существует множество «если». Если вектор движения при десантировании выбран неверно, может не хватить троса. Его длина всего 30 метров. Если поверхность в месте посадки не каменная, гарпун не войдет в зацепление с грунтом. Если она, наоборот, слишком плотная — то же самое. И тогда остается лишь отработать ранцевым двигателем, правильно сориентировавшись в пыльном киселе, плотно облепившем тебя с ног до головы. Если повезет — зацепишься за кого-то из товарищей. Если нет — отскочишь от невидимой поверхности мячиком и выпрыгнешь за границу пылевой завесы. Превратишься в беспомощную мишень для какой-нибудь малой лазерной станции, которыми густо засеяна орбита Деймоса.
Легкое подрагивание рукояти. Кажется, я даже вижу сквозь облепившую меня пылевую пленку голубой выхлоп системы гашения отдачи. Гарпун пошел. Одна секунда. Две. Три. Пора. Импульс. Перчатка касается сенсора лебедки. Помехи усиливаются. Настолько, что система управления оружием не может принять пакет данных. Я склоняю голову к самому индикатору поверх ствола. Стекло к стеклу. Считываю красные цифры показателей. Ледяная рука проникает за шиворот — лебедка вращается вхолостую. Я не попал. Или улетел слишком далеко. Спокойно. Развернуться в сторону зоны высадки, используя винтовку как противовес. Дать импульс. Снизиться к поверхности. Нет. Так нельзя. Не хватит топлива для действий во время атаки. Лучше подохнуть тут, чем превратиться в обузу взводу. Я разворачиваюсь лицом к мутному красному свечению — Марс проглядывает через пыльную взвесь. Шевелюсь распластанным в воздухе жуком до тех пор, пока моя отметка на тактической карте не нацеливается спиной на моргающие зеленые точки взвода. Отключаю компенсатор отдачи. Упираю приклад в грудь. Выстрел. Огонек реактивной пули не виден — только дрогнула рукоятка и приклад толкнул меня в грудь. Кажется, пятно на карте приблизилось? Выстрел. На этот раз успеваю заметить мутный проблеск реактивного выхлопа. Радар показывает расстояние до основной группы. Цифры появляются на мгновенье и исчезают вновь. Выстрел. Толчок. Писк тактического блока. Радар сходит с ума, сообщая о неожиданном препятствии. Ноги касаются чего-то мягкого. Я подгибаю их, стремясь погасить инерцию и лихорадочно шарю рукой, пытаясь зацепиться за какую-нибудь неровность в камне.
— Ролье, ты? Держи конец! — гремит в голове голос взводного. Я мертвой хваткой вцепляюсь в ременную петлю. — Эй, Васнецов, прими своего!
Ледяная рука исчезает. Я перевожу дыхание. И просыпаюсь в мокром от пота белье. Ни к черту у них вентиляция, на этом самом Марсе.
Самое нелепое во всех этих снах — я никогда не высаживался на Деймос. Разве что виртуально, во время тренировок на тренажерах. Но мои товарищи по взводу, все как один, выглядят в таких снах так, будто до сих пор живы. Наверное, во всем виновата моя совесть — мне снятся легионеры, которых я убил. Вот ведь странность, правда? Я всегда стрелял только в реального противника, стрелял так, что был среди лучших. Да что там темнить — я и был лучшим. Я был героем. Символом Легиона. И в итоге я убил больше своих братьев, чем марсиане во всех сражениях до той злополучной десантной операции.
«Ливень» — так она называлась в штабных документах. Красивое название. Особенно для того, кто видел настоящий дождь всего пару раз в жизни.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯДУХ ВОЙНЫ
Жослен Ролье Третий — на это имя я отзывался на поверках. Жослен Ролье — так когда-то звали известного легионера. Офицера, погибшего много десятилетий назад. Обычная практика — солдат умирает, его имя становится свободным и достается новичку в качестве наследства. Давая его повторно, к нему добавляют номер. Сколько раз дают вновь — столько раз и добавляют. Наверное, это имя приносит удачу владельцу. Третий — это очень мало смертей. Вокруг меня было полно парней с приставками «пятнадцатый» или, к примеру, «тридцать третий».
Кто-то из моих товарищей однажды сказал, что имена подбирает машина. Такая же, как ротный тактический компьютер. От нее они попадают в базу данных, а потом начинают свою бесконечную карусель. Конечно же, я этому не верю. Легион существовал всегда. Имена его личного состава — от Бога. Выбор имени — откровение Божье. Это имя будет существовать до тех пор, пока будет существовать Легион. То есть вечно. Или до тех пор, пока кто-нибудь его не опозорит. Тогда цепочка наследования прервется. Мою уверенность подтверждает тот факт, что я ни разу не слышал имен без номеров.
Жослен — это имя мне совершенно не подходит. Будь моя воля — я бы назвал себя Павлом. Если бы кому-то было дело до моего мнения. А на фамилию мне плевать. Фамилия мне безразлична.
Магия счастливого имени хранит меня. Имена моих товарищей, наверное, уже раздали новичкам, а я все еще жив и меня сносно кормят. Правда, мне не повезло — я в плену. Сдаваться в плен не велит Устав. Плен и Легион — понятия несовместимые. Но моя программа самоуничтожения почему-то не сработала. Возможно, это произошло вследствие того, что во мне однажды переплелись две личности. Первая — прямой и бесхитростный исполнитель, суровый воин, не имеющий иной цели, кроме служения Долгу и уничтожения врагов своей родины — Легиона. Вторая — хитрое, изворотливое, расчетливое существо, изобретательно манипулирующее окружающими для достижения своих скрытых целей. Мой солдатский мозг не рассчитан на подобные симбиозы. Возможно, из-за этого я периодически становлюсь склонным к сомнениям и самоанализу. Возможно, из-за этого часть моих базовых гипнопрограмм и вживленных инстинктов работают не так, как им следовало бы.
Как бы там ни было, каждое утро, просыпаясь, я внимательно рассматриваю свое лицо в зеркале. Я заглядываю в свои глаза и с тревогой прислушиваюсь к своим ощущениям — не шевельнется ли внутри что-то, отчего я потеряю желание дышать. Но день идет своим чередом, караульный солдат гремит бачками, ставит передо мной миску с густым супом, я жадно ем, потом мою посуду и ставлю ее у двери, прибираю постель, сажусь на привинченный к полу табурет и продолжаю думать на отвлеченные темы. Потому что я — бракованный экземпляр. Только бракованные экземпляры способны думать о чем-то, выходящем за рамки вводных. Но я не чувствую горечи, осознавая этот факт. Я вообще ничего не чувствую. После того, как пуля пробила мою броню и я потерял сознание от декомпрессии, чувства мои слились в ровную серую полосу. Не осталось ни жажды крови, ни надежды на похвалу, ни мечты о славе. Так бывает после смерти. Потому что вне строя я все равно, что умер.
Я не знаю, зачем меня здесь держат. Эти марсиане — похоже, они тоже не знают. С одной стороны, я являюсь представителем враждебной им военной организации. А с другой — вроде бы и нет. Мой статус вызывает жаркие споры в среде марсианских разведчиков. Воевать я больше не способен — во мне совершенно не осталось агрессии, следовательно, вреда им уже не принесу. Работать я не умею. Детей иметь не могу. Идти мне некуда. Убить меня им не позволяет мифическое милосердие. Они говорят, что уважают права моей личности. Я фыркаю. Это я-то — личность? Давайте-ка разберемся! Память моя работает, как надо, поэтому, когда я впервые услышал это определение, я запомнил его раз и навсегда. «Объединенная единством самосознания совокупность наиболее устойчивых воспоминаний, стремлений и чувствований, приуроченных к известному телу и имеющих определенное отношение к другим личностям», — вот как оно звучит.
Я разбираю это определение часть за частью, деталь за деталью. Как винтовку. Когда оно разложено по винтикам, мне хочется засмеяться, как смеются люди. Жаль, что я не умею этого делать. Это определение не имеет смысла.
Мои «стремления» — я стремлюсь к славе под знаменами Легиона. Мои «чувствования» — гордость за свое подразделение, презрение к жизни врага и преданность командиру и товарищам. Мои «определенные отношения к другим личностям» — это стремление убить врага. Либо совместные с этими «личностями» действия, направленные на повышение боевой готовности или выполнение боевой задачи. Мои «устойчивые воспоминания»? Вот они. Все, как одно, устойчивые — память у меня отменная. Заняться теперь мне все равно нечем, так что можете слушать, коли вам время девать некуда.
Я шеф-капрал Жослен Ролье Третий. Родился в 2180 году на борту линейного крейсера «Темза». Офицера, который, в числе прочих новичков, принял меня под свою команду, звали лейтенант Крис Бейкер Восьмой. Он погиб спустя несколько месяцев при высадке на Весту. Я знаю, я видел, как он умирал. Я прикрывал действия группы из Третьего инженерно-саперного батальона. Они латали потолок туннеля за моей спиной, восстанавливая его герметичность, а я прикрывал их огнем. В лейтенанта Бейкера Восьмого попала обычная пуля. Прямо в грудь. Скафандр герметизировал пробоину, и лейтенант продолжал руководить боем. Но потом он лег лицом вниз, и тактический компьютер передал командование его заместителю. Я вел огонь поверх его спины. Кровь стекала ему на лицевую пластину. С внутренней стороны. Из-за этого лица лейтенанта, когда его перевернули на спину, было не разглядеть. «Ушел дорогой славы», — так сказали про него на построении. Но тогда, в 2180 году, в марте, он еще был моим командиром. И мое первое подразделение — учебный взвод Десятой пехотной полубригады Инопланетного Легиона — запомнилось мне как лучшее место службы на свете. Возможно, произошло это потому, что там я еще был самим собой и не ведал сомнений.