Чтобы не видеть того, что творится вокруг, я стараюсь смотреть прямо по курсу. Иначе от бессильной ярости, не находящей выхода, начинают дрожать руки. Вид черных спин, выстроившихся в колонну, целеустремленно прокладывающих себе дорогу сквозь ледяной хаос, сквозь мычание раненых, крики команд, лихорадочные доклады, хриплые объявления судовой трансляции, через обломки и полуразобранные макеты коридоров — этот вид действует на меня успокаивающе.
Глядя на окружающий бедлам, сразу становится ясно, почему удача улыбнулась именно нам — первый батальон Пятой пехотной понес такие сокрушительные потери, что в ближайшие дни вряд ли будет представлять из себя боеспособное подразделение. Мое сердце сжимается от боли, и одновременно мне стыдно, что я чувствую при этом странное торжество: нам вновь повезло, мы идем в бой, и только неясное чувство вины от того, какой ценой достался нам этот жребий, заставляет опускать глаза, будто мы в чем-то виноваты перед десятками изувеченных и мертвых. И оставшиеся в живых находят в себе силы показывать нам большие пальцы и напутственно улыбаться — их улыбки жутковато светятся белым из черных провалов лиц. «Задайте им за нас, парни», — кричат нам из темноты. Голоса эхом звучат внутри черепушки, и мы мотаем головами внутри своих стеклянных раковин, и каждый мечтает только об одном — когда можно будет нажать на спусковой сенсор и почувствовать, как твои пули рвут на части все живое; отталкивая фрагменты бывших тел, проплывающих перед глазами, мы понимаем: там, внизу, больше нет ничего нейтрального. Там — только враги, а удел врага — смерть. И мы заводим себя видом поверженных товарищей, мы стискиваем зубы, и когда бригадир техников пытается доложить лейтенанту, что наш бот поврежден и не готов к полету, лейтенант орет на него свистящим шепотом: «Сержант! У вас есть еще три минуты на то, чтобы эта скорлупка смогла взлететь! Взвод — к машине! Трехминутная готовность!», — и мы поддерживаем своего командира одобрительным ревом и с беззвучным лязгом хлопаем перчатками по маслянисто-черным ложам винтовок. И техники, суетливо толкаясь, вновь бросаются к распластанным бортам и вскоре только их ноги торчат среди плетей проводов и шлангов. Эта война теперь — личное дело каждого. Его персональная месть за Легион. Где-то там за бортом, в стылой пустоте остались причины и следствия, голоса политиков всех мастей не могут пробиться сквозь ее холодное равнодушие, и что нам за дело до интересов Земли и до ее экономической политики в доминионах, и до прав личности, и слов про стремление к свободе, когда желание убить становится смыслом жизни и любой, кто встанет на пути к этой цели, автоматически становится врагом номер один. В нас проявляется дух войны.
Техник просовывается в отсек:
— Мой лейтенант, двигатель номер два не развивает тягу свыше сорока процентов, возможны также проблемы при экстренном торможении и противоракетная батарея не проходит диагностику. Вы не сможете сесть штатно, а если сможете — бот не сможет поддержать вас огнем — он будет серьезно поврежден. Кроме того…
— Под мою ответственность, сержант, — прерывает его взводный. Мы выдыхаем: все-таки летим.
— Справитесь, шкипер? — по закрытому каналу спрашивает лейтенант флотского пилота.
Я не слышу его — но ясно читаю вопрос по губам. Над верхней губой взводного блестит полоска пота. Ответа я не слышу. Но потому, как вздрагивает палуба и створки отсека начинают сдвигаться, становится ясно — пилот тоже рвется в бой и готов рискнуть.
Мы уважаем этих лихих парней — пилотов десантных средств, даром, что они не из наших. Смертность среди них — пятьдесят на пятьдесят, и ничего с такой статистикой не поделаешь, и пилоты знают, на что идут, и одно только это делает их авторитет среди нас непререкаемым. Впрочем, подозреваю (ох, уж эта моя привычка во всем сомневаться), от желания пилота тут ничего не зависит — его просто таким сделали. Как и мы, запрограммированные тащиться от вида убитого противника, пилоты десантных ботов звереют от радости, наблюдая, как навстречу их утлым суденышкам тянутся трассы и ракеты. Сливаясь с судном в единое целое через вживленные интерфейсы, они рычат в азарте, отчаянно маневрируя и огрызаясь из всех стволов. У каждого в современной армии свой кайф. Гипертрофированная радость служения долгу заменяет нам нормальные человеческие чувства. Это так практично — всего два-три чувства вместо сложного переплетения противоречивых человеческих эмоций, результат воздействия которых трудно предсказуем.
Я поворачиваю голову вправо и встречаюсь взглядом с Аполлинером. Улыбаюсь ему: «Все порядке, брат, сейчас будет весело». И он тревожно скалится в ответ. И еще через секунду в голове рождается все ускоряющийся отсчет. Стиснутый привязной системой, я распластываюсь в ложементе, будто лягушка, до предела расслабив мышцы и насыщая тело кислородом частыми глубокими вдохами. Такблок прокручивает перед глазами перечень целей. Стараясь не думать о том, что мы можем взорваться на старте из-за утечки в пробитом топливопроводе, или разлететься на куски при неудачной посадке из-за отказа двигателя, или просто потерять ход и навсегда умчаться в ледяную пустоту, я в очередной раз повторяю вводную. А потом зажегся потолочный экран, и я вперился глазами в привычный звездный прямоугольник над головой. Звезды стремительно кружились, оставляя за собой тающие следы. Мы стартовали. Откуда мне было знать, что поврежденный двигатель поможет мне остаться в живых? Да еще и сделать очередной шажок навстречу славе.
«Третий батальон — удачи!» — напутствует нас крейсер.
Где-то позади, в тесноте избитых отсеков, среди искр сварки и шипения перебитых магистралей, сотни легионеров скрещивают пальцы, провожая нас. Серебристые рыбы на фоне бархатной тьмы — стартующие боты других взводов.
Веста на экране выныривает внезапно, только что мы наблюдали кружение звезд и яркие пятнышки расходящихся ботов, и вдруг громада светло-серого цвета появляется справа, делает парочку сальто и скачком заслоняет звезды. Мы стремительно падаем на изрезанную глубокими каньонами поверхность. Я успеваю заметить тупой конус гигантского кратера на слегка сплющенном южном полюсе, а затем мы отклоняемся севернее, и горы Уэллса начинают расползаться по экрану.
Эти горы издали чертовски красивы.
Веста — это вам не какой-нибудь мелкий неровный булыжник из прессованной пыли пополам с метановым льдом, каких видимо-невидимо в поясе астероидов. Диаметром больше пятисот километров, имеющая запасы воды, железо-никелевое ядро и силикатную мантию с гористой базальтовой поверхностью, Веста была настоящей планетой в миниатюре. Помимо огромного количества заводов и баз камнехватов — так назывались бригады сборщиков протовещества, на ней даже имелись два настоящих подземных города с фонтанами, ресторанами и фешенебельными отелями для туристов — пятидесятитысячный Марбл-сити в западном полушарии и десятитысячный городок в кратере на южном полюсе, почему-то названный Москвой. Между городами глубоко под поверхностью проложена система транспортных туннелей, соединявшая одновременно и крупнейшие промышленные комплексы, на которых производилось все что угодно — от заклепок до деталей сложнейших станков и медицинского оборудования. Московский порт был одним из крупнейших в Поясе, отсюда на Землю и другие астероиды ежедневно стартовали десятки буксиров, толкающих перед собой многотысячетонные грузовые баржи. Промышленность Весты задохнулась бы без межпланетного транспорта — все заводские мощности в Поясе умышленно планировались с таким расчетом, чтобы планетоид не мог производить все необходимое для собственного самодостаточного существования. Жизнь и благосостояние любой астероидной колонии зависела от регулярного грузового сообщения, находящегося в руках метрополии. Может быть, земляне и выглядят развращенным обленившимся стадом, но их политики вовсе не лишены прозорливости: несмотря на громкие лозунги, доминировавшие над здравым смыслом, они поняли, что отсутствие удушающего контроля над мощным промышленно-сырьевым регионом, до отказа заполненным сорви-головами и авантюристами всех мастей и к тому же — отличными специалистами, неминуемо приведет к независимости астероидных колоний.
Любое созидание, как известно, производится за счет разрушения чего-либо. И процветание Земли было оплачено военным капитализмом в Поясе. Каким-то чудом земному правительству удалось создать относительно равновесную систему, на одном конце которой болтались десятки промороженных каменюк, при помощи нанотехнологий производивших львиную долю промышленной продукции Федерации, а на другом — сытая голубая планета, содержащая и контролирующая грузовой флот. Все, что было необходимо колониям, покупалось ими на деньги, вырученные за востребованные Землей товары. Большая часть заводов, к тому же, находилась в руках земных мегакорпораций, по влиянию способных сравниться разве что с мировым парламентом. Местное самоуправление на самых крупных небесных телах обеспечивали службы генерал-губернаторов, по сути дела выполнявших полицейские и простейшие распределительные функции. Эта система работала как часы: детали контуров охлаждения для водородных реакторов производились на Церере, камеры синтеза — на Весте, а остальное — на Гебе. И все вместе собиралось в единое целое на Виктории. Без грузового флота ни одна из этих частей не стала бы реактором, дающим тепло и свет. То же самое касалось и большинства других жизненно важных технологий — от гидропонных комплексов до установок по производству водорода. Земля не нарушала своих обязательств — в обмен на нужную ей продукцию колонисты получали все необходимое для сносного существования. Лишь программы ограничения рождаемости, тесно связанные с программами промышленного развития, могли как-то вызвать недовольство у цепляющихся за внешние проявления своих прав инопланетян. И так шло до тех пор, пока в среде обросших жирком и захотевших комфорта когда-то тощих и небритых первопроходцев, подогреваемое посулами марсианских эмиссаров, не созрело вечное мятежное стремление, заставляющее идти на жертвы и рисковать не только налаженным бытом, но и самой жизнью ради этого мифического чувства — свободы, которым, словно осла морковкой, политики веками заманивали бурлящие толпы и направляли их ярость в удобном для себя направлении.