Взрыв впереди. Новый поток мусора и камней. Это Васнецов ворвался в туннель за спиной у отступавших мятежников. Саперы еще накладывали заплату на оплавленные каменные края, а мы уже расстреляли в упор последнего раненого и ворвались на полустанок, сея смерть и разрушение. Внутри у меня было такое ощущение, словно душа оторвалась от тела и болталась где-то позади — нас было невозможно остановить. И не пытайтесь объяснить это нашей измененной природой и имплантатами — я утверждаю, что в нас присутствовало некое чувство. То, что мы называем духом воина. Этакий невидимый стержень внутри, сопротивляющийся нажиму — тем сильнее, чем сильнее на нас давят. Мы не оставили в живых никого. Однако испытали затруднения со взятием под контроль движения поездов, но тут я кстати вспомнил про парочку, что была оставлена мной в диспетчерской. Им дико повезло. А я заслужил благодарность.
— Молодец, Жос! — так сказал мне сержант, когда саперы привели их живыми и здоровыми. Потом меня наградят перед строем «за смелость и находчивость в бою». Но эта простая похвала от души, среди мертвецов, оплавленных стен и луж замерзающей на полу крови, тогда она была для меня высшей наградой.
Мужчину-диспетчера, того самого — Джона, вырвало при виде окровавленных трупов прямо в шлем. Едва не задохнулся, бедняга. Слабак. И как такие решились на мятеж? То ли дело Лиз — так звали его напарницу. Поджав губы и не глядя по сторонам, быстро сделала все, что от нее требовалось.
— Теперь вы нас не убьете? — спросила она у меня, игнорируя сержанта. Интересно — как она меня узнала среди бойцов в одинаковых скафандрах?
— И не собирались, — вру я, не моргнув глазом.
Бухает далекий взрыв — еще одна группа присоединяется к нам.
Десять часов непрерывного боя за этот крохотный полустанок отложились в моей памяти нагромождением перебежек, пальбы в упор, спринтерских забегов в тесноте лабиринтов и скоротечных яростных перестрелок. Нас атаковали с разных сторон. Ополченцы при поддержке наспех вооруженных роботов. Отдельно роботы. Отдельно ополченцы. Нас было слишком мало — неполное отделение, людей не хватало для организации сплошной оборонительной линии. Саперы, установив мины на основных подходах, тоже заняли место в строю. Недостаток личного состава мы с лихвой компенсировали мобильностью. Атаки через туннели мы отбивали сравнительно легко. Писк сигнализации, потом картинка от СНОБа с дальнего рубежа, яркий отсвет по стенам — вспышка сработавшей мины, пара человек ускоренным шагом выдвигается к точке прорыва и открывает шквальный огонь по шокированному противнику. Затем быстро отступает на исходные позиции, и ответный огонь приходится уже в пустоту. Так что в открытом строю нас перестали атаковать уже через пару часов, после нескольких неудачных попыток. Затем повстанцы применили довольно эффективную тактику: проводя отвлекающие действия в виде ложной атаки, при помощи проходческих комплексов они пробивали туннель в какой-нибудь отдаленный закуток — склад или мастерскую, скрытно накапливались там и внезапно обрушивались на нас с тыла, забрасывая гранатами. Время разбилось на совершенно дикие по темпу и напряженности короткие стычки, когда едва успеваешь развернуться и ударить по сенсору огня — противник уже стреляет по тебе в упор, ты стреляешь в упор по нему, каменная крошка со звоном отлетает от брони, время от времени пуля задевает тебя по касательной, вызывая взрыв тревожных сообщений такблока, ты опустошаешь магазин, меняешь позицию, прыгая в сторону, проклиная низкую силу тяжести, торопливо швыряешь гранату, тебе на помощь уже мчится кто-то с соседнего участка, стоны раненых товарищей, продолжающих вести огонь, накручивают тебя до безумия, и в глазах ничего нет, кроме белой яростной пелены и значков прицельной панорамы — уродливых переплетений красных контуров на бледно-зеленых поверхностях стен. Этих мест скрытого сосредоточения все больше, мы не можем установить там мины — из глубины туннелей нас достают плотным огнем, в живых осталось лишь двое саперов, и мы теперь бережем их как зеницу ока, мы расходимся поодиночке, применяем тактику подвижных засад — несколько человек со СНОБами впереди крадутся по темным закоулкам, время от времени останавливаясь и замирая на десять-двадцать минут, затем движутся дальше. Иногда нам везет, и тогда очередная группа прорыва попадает под неожиданный огонь с тыла или фланга, ближайший пост покидает укрытие и мчится на выручку — спринтерский забег, в надежде успеть до того, как у товарища закончится магазин и его зажмут в тупик и забросают гранатами.
Повстанцам было необходимо выдавить нас с полустанка. Во что бы то ни стало восстановить работу зенитной батареи, заделать брешь в обороне. Каждый убитый с нашей стороны приближал их к цели. Третье отделение на поверхности тоже вело бой. Нас зажали со всех сторон. Подкрепления мятежникам с соседних станций двигались по туннелям все возрастающим потоком.
Мы держались, как могли. Не стоять, не стоять. Двигаться, ребятки. Сближаться в упор. Применять тактику шокирующего огня. Полустанок превратился в кучи исковерканных стен и разбитого оборудования. Чад от тлевшего пластика и взрывов наполнил туннели едким серым туманом, сквозь которые едва просвечивали редкие оставшиеся целыми плафоны аварийного освещения — вентиляция и системы пожаротушения не работали. Дышать без скафандра было невозможно — у нас кончался воздух, мы снимали баллоны с убитых. Мы устраивали короткие вылазки за трупами, прикрывая друг друга огнем и двигаясь так быстро, что взводный, будь он жив, непременно похвалил бы нас, удивленно глядя на секундомер — мы перекрывали нормы едва не вдвое. У нас кончались боеприпасы — теперь мы вели огонь строго в режиме «по готовности», короткими сериями; мы все чаще бросались врукопашную, вовсю применяя мощь усилителей скафандра, с хрустом ломая чужие шеи и конечности, работая штыком и прикладом; выстрелы из подствольника — лишь по скоплению противника не менее трех единиц; мы уже собрали несколько стволов трофейного оружия и наспех шарили по трупам в поисках патронов. Нас осталось только четверо, мы метались по запутанным лабиринтам, словно разгневанные обезумевшие черти, и наступил момент, когда, казалось, мы уже не контролировали периметр — бой превратился в череду непрерывных стычек, не успеваешь сменить магазин, как такблок снова истошно вопит, предупреждая об опасности, и ты, вторя ему, страшно и бессвязно орешь, выпрыгивая из-за угла вестником смерти. Короткая очередь в упор — в укрытие, несколько торопливых шагов при чертовой пониженной силе тяжести — снова очередь, барабанная дробь — это пули корежат твою броню, от тупого удара немеет рука, с рычанием делаешь выпад штыком, бьешь ногой, вертишься волчком, едва успеваешь выкрутить цилиндр гранаты и катнуть его в темноту, затем — снова бег, снова стычка лицом к лицу, слепящие вспышки, искры трассеров и белые лица с беззвучно орущими оскаленными ртами. И удовольствие. Непередаваемое чувство мстительного удовлетворения, настигающее всякий раз, как такблок подтверждает вывод из строя очередного противника. Странное и многогранное чувство. Воистину — нас создавали профессионалы, знающие в этом толк. Нипочем не догадаетесь, каково это — находиться в диком напряжении и одновременно испытывать жгучий кайф, который тебя не расслабляет, а наоборот — подстегивает и подгоняет. Этот букет — сильнейший наркотик, без которого мир после боя кажется выцветшим и ненастоящим, как старые декорации.
Судорожно кашляющая Лиз, склонившись над раненым Васнецовым, зачем-то прижимает к его груди насквозь промокшую от крови грязную тряпку — кусок своей одежды, она с хлюпаньем вдыхает воздух из снятого воздушного патрубка, давится им, выкашливает пыль, потом прикладывает патрубок к лицу сержанта, я вижу, как дрожает его веки — он еще дышит, кто-то из наших, пробегая мимо, бросает к ее ногам снятый с убитого баллон, звеня, он катится по каменным обломкам, усеявшим пол, она переводит на него безучастный взгляд черных остановившихся глаз. Еще один тяжелораненый лежит рядом в луже крови, у него разорван живот, клочья скафандра и пластины брони смешались с ошметками плоти, он накачан кровеостанавливающими и обезболивающими коктейлями, ему сейчас хорошо — он уже одной ногой ступил на ту самую заветную дорогу, ведущую к славе, путь его устилают трупы врагов, он наверняка счастлив, вглядываясь вдаль из-под ладони, свет бьет ему в глаза, так что все вокруг становится тусклым, и нет ничего важнее этого сияния, и время от времени Лиз берет его за руку и крепко сжимает его ладонь в бронеперчатке, не в силах ничем помочь. Похоже, ей все равно кому помогать — за ее спиной, прямо там, где его настигла пуля, лежит с раскинутыми руками тело одного из нападавших, его баллоны пробиты и пусты, шея тоже замотана побуревшей от крови тряпкой, грудь его судорожно вздымается в тщетной попытке вобрать в себя немного кислорода, и у стены, на груде исковерканной аппаратуры стонет еще один, но, пока Лиз возится с нашими парнями, мы закрываем глаза на чужих. Почему-то при ней ни у кого не поднимается рука добить этих доходяг. Я говорю себе — у нас нет на это времени. И еще — все равно никто из тех, кому она пытается помочь, уже не жилец. Я торопливо двигаюсь дальше, в темноту очередной норы, чтобы не дать себе задуматься над тем, что со мной такое происходит — нас не учили чертову рыцарству! Напарник Лиз — Джон — куда-то запропастился, возможно, ранен, возможно, сбежал, хотя это маловероятно для такого труса, скорее всего — сдох от удушья, забившись в какой-нибудь темный угол и не имея смелости добраться до трупа и воспользоваться его скафандром.
Все погибли — Левинсон, Крафт, Иванов, весельчак-сапер и его молчаливый напарник, рассудительный Жерарден сидит, привалившись спиной к стене, будто устал, его лицевая пластина растрескалась от прямых попаданий, и грудь скафандра украшают неровные отверстия — черное на сером. Но еще жив, хотя и ранен, Имберт, жив Джеймс из второго отделения, вот яркая вспышка озаряет темноту, тяжелый гром доносится через внешние датчики — живы двое саперов, они подрывает на пути очередной атакующей группы заряд направленного действия, превращая несколько человек и двух роботов в обгорелые головни, жив, но тоже ранен Сергеев Пятый. Вот его значок совместился с красной россыпью, я ближе всех к нему — бросаюсь на выручку и едва успеваю — он уже бьется врукопашную, кажется, что его скафандр черный от крови, плавно, будто танцор, он возносится над полом и бьет штыком дюжего верзилу, сцепившись с ним, медленно падает, и в этот момент длинной очередью я сметаю тех, кто теснится в только что пробитом проходе, и швыряю гранату, и ору, вонзая в еще живого здоровяка штык, я бью его раз за разом, бью, даже когда Сергеев сбрасывает с себя его мертвое тело, меня шатает от усталости и потери крови — моя левая рука скоро окончательно перестанет мне подчиняться, несмотря на лошадиную дозу химии, что разбавляет мою кровь; у меня уже хлюпает в перчатке, я меняю магазин и говорю: «Это последний». И потом, плохо осознавая, что делаю, я шепчу потрескавшимися губами, я передаю просьбу-приказ: «Вперед, размажем сволочей!»