— Поступаете под мою команду, легионер! — сообщает лейтенант из Пятой пехотной. Наверное, тоже из бывших раненых — броня его сильно избита.
Офицер горит желанием прославиться, будто ему мало, что едва остался жив. Шарики тактических наставлений весело сталкиваются в его светловолосой башке, порождая радужные картинки. В одной из них лейтенант наверняка примеряет капитанские петлицы. Должно быть, они идут ему неимоверно.
— Есть, мой лейтенант! — рапортую я, изо всех сил стараясь, чтобы земля не ушла из-под ног.
Сводный взвод, собранный из легкораненых с миру по нитке, — пятьдесят один человек — трусцой топает на погрузку. Я кручу головой, пытаясь узнать место своего последнего боя. Сейчас, когда вентиляция работает, и кое-где светятся плафоны освещения, мрачные темные норы выглядят совсем по-другому. На носилках бегом уносят последние трупы. Разбитые туши вражеских роботов режут горелками. Саперы расчищают пути, орудуя массивными гидравлическими домкратами и электрическими тележками. У развороченного перрона, ощетиненного прутьями арматуры, тихо гудя, покачивается поезд — такой чистенький, сияющий среди выщербленных стен и груд битого стекла. Будто явился из другого мира. Серые цепочки вливаются в стерильное нутро, бряцая амуницией.
Лиз замечаю сразу: она единственная, кто сидит среди всеобщей беготни и выкриков команд. Сидит на корточках, привалившись спиной к грязной стене. Волосы выбились на плечи и рассыпались неровными каштановыми прядями. Лицо с дорожками слез на грязных щеках. Теперь, при свете, лицо ее кажется мне вытянутым, а глаза под ненормально высоким лбом чересчур огромными. Она безвольно вытянула руки, они свисают с колен кистями вниз, она без перчаток и видны следы бурой грязи на белой коже. Они уродуют ее не хуже проказы. Я вспоминаю, как она прижимала к груди Васнецова грязную тряпку. Пункт нашего назначения — Москва. На бегу я опускаю лицевую пластину и обращаюсь к лейтенанту по закрытому каналу:
— Сэр, вон та женщина, справа на два часа, она из местного персонала. Оказала нам содействие. Открыла шлюзы, вырубила вентиляцию, а потом остановила поезда на нашем участке. И помогала нашим раненым.
— И что?
— Мой сержант выжил из-за нее. У нее воздуха в баллонах не осталось. Разрешите ей эвакуироваться в Москву.
— Вы знакомы с гражданским лицом из мятежников, легионер?
«Прочисть мозги, лейтенант! Разве это сейчас главное?» Но вместо этого отвечаю согласно Уставу:
— Никак нет, сэр! Я захватил ее и ее напарника в плен, когда проник в туннель. Если бы не они, нам бы туго пришлось, сэр. Благодаря им, мы закрепились.
Щелк-щелк-щелк. Шарики с треском отскакивают друг от друга. Выстраиваются в нужную комбинацию. Динь-динь. Звонок. Лейтенант открывает рот:
— Ее заберет военная полиция, не волнуйтесь, рядовой. Мы гражданских не убиваем. Встаньте в строй.
— Сэр, рядовой просит разрешения сказать. Сэр, мы и есть военная полиция. Пока наряд назначат, она от голода околеет. Мы тут главные, сэр. Мы захватили планету. Я лично врукопашную троих искромсал. И еще три десятка на счет записал. И мне еще мало. Мы тут сами все решаем, сэр! Она — наш союзник, сэр! Рядовой просит содействия, мой лейтенант!
Я действую не думая, как всегда, на одних инстинктах. Я привык достигать своей цели любыми средствами. Я применяю запрещенный прием — поворачиваюсь к офицеру боком, чтобы ему был виден мой тусклый зеленый кружок, обведенный красным. Лейтенант открывает шлем. На его невозмутимом лице — тщательно скрываемое удивление. Целую секунду он колеблется: моя речь для него — вещь немыслимая. Но потом — победителей не судят — он принимает решение. Все-таки он такой же солдат, как и я. Кому же еще, как не ему, понять меня?
Щелк-щелк-щелк. Звяк. Звяк. Перебор комбинаций. Динь-динь!
— Вы из Десятой, легионер?
— Так точно, сэр. Третий батальон.
Динь-динь!
— Хорошо. Пускай садится. В последний вагон. И передайте — с солдатами не разговаривать. Пока разведка ее не проверит — она вне закона. Тут все сейчас вне закона.
— Есть, сэр!
Я едва не сказал ему «спасибо». Удержался в последний момент. Из-за своего необдуманного поведения я теперь наверняка на примете. Не думаете же вы, что на Службу работал я один? Голову даю на отсечение — среди окружающих меня серых спин таких молодцов не один десяток. Вот тот капрал, к примеру, — он как-то странно на меня смотрит. Я стараюсь гнать от себя мысли о том, что со мной будет после окончания заварушки. Возможно, проанализировав мое поведение, меня попросту спишут. Хорошо еще, если позволят уйти с честью — перед строем, под звуки оркестра. А могут попросту приказать сдать оружие и явиться в медицинский отсек. И никакого тебе наследования. Не будет Ролье Четвертого. Я надеюсь, что до этого не дойдет. Но все равно — противный холодок нет-нет да и промелькнет внутри. Мы ведь лишены страха смерти, а не позора. Я убеждаю себя, что спасаю потенциального информатора. Закладываю почву для вербовки. Неужто все полевые агенты контрразведки со временем начинают презирать пехотных офицеров?
— Мэм! Узнаете меня? Садитесь в последний вагон. Этот поезд идет в Москву. Нельзя вам тут.
— В Москву? — переспрашивает она, глядя на меня снизу. Поза ее не изменилась — руки по-прежнему безвольно свисают с колен.
— Да. Где ваш напарник? Он жив?
— Не знаю. Я искала, но меня никуда не пускают. Даже ударили. Вот сюда, — она, не глядя, тычет пальцем в бок. — Чертовы придурки. Теперь мне больно глубоко дышать.
Наш взвод уже достиг своей очереди и вот-вот начнет погрузку. Я сжимаю кулаки.
— Мэм, я должен бежать. Мэм, поторопитесь. Здесь вам опасно.
— А там?
— Там? Там не знаю, мэм, — растерянно отвечаю я.
— Что ты заладил, солдат, — «мэм» да «мэм». Лиз меня зовут. Помоги-ка встать.
Я перехватываю винтовку раненой рукой и рывком вздергиваю на ноги легкое тело. Не знаю, что со мной, но я чувствую, как эта женщина смертельно устала. Мое тело продолжает меня удивлять — я и не подозревал, что у меня есть способность к эмпатии. Я тяну ее за руку, она делает несколько вялых шагов, потом встряхивается и медленно идет дальше самостоятельно.
Я произношу ей вдогонку:
— Пожалуйста, не разговаривайте с солдатами, мэм. Это запрещено. Если спросят — вам разрешил ехать лейтенант Ардан из Пятой пехотной. Последний вагон, мэм.
— Ардан. Пятая пехотная. Последний, — повторяет она машинально. Потом оборачивается: — Сколько раз тебе говорить, чурбан! Я Лиз. Лиз Гельмих.
— А я Жослен Ролье Третий, — я смотрю вниз, мне трудно выдержать ее прямой взгляд. Кажется, она даже не мигает. И тогда я добавляю: — Рядовой…
А потом поднимаю глаза и вижу, что она про меня уже забыла. Идет себе тихонько, прижимая шлем локтем, помахивая грязными перчатками, ни на кого не обращая внимания, солдаты, с лязгом сшибаясь на бегу телами, вынужденно уступают ей дорогу, сержанты недоуменно смотрят ей вслед. Странное чувство внутри, похожее на досаду, — она могла бы мне сказать простое «спасибо». Я пытаюсь преобразовать досаду в злость. Злость — более привычное для меня чувство.
Я спохватываюсь и бегу на погрузку, стараясь не потревожить руку. Медик предупредил, чтобы я в течение часа не делал резких движений — в этот период наноботы с пластыря зарастят пулевое отверстие. Боль временами возвращается, плечо начинает печь, будто вместо пластыря к ране приложили раскаленный уголь.
Подражая сержанту с грубой заплатой выше колена, ложусь на пол ногами по ходу движения — такблок предупреждает, что с некоторых станций еще стреляют. Поезд набирает ход совершенно неслышно. Только на виражах тело немного тянет вбок.
— Внимание, сводный взвод, ознакомиться с обстановкой. Даю пакет, — нарушает сонную идиллию лейтенант.
Я послушно просматриваю сведения из района боевых действий. Ого — да тут и про нас есть! «Третий батальон Десятой пехотной полубригады ценой значительных потерь захватил плацдарм в районе гор Уэллса, подавил наземные зенитные средства, ворвался в туннели планетарной транспортной сети, остановив движение поездов, и, удерживая плацдарм в течение десятичасового напряженного боя с превосходящими силами противника, обеспечил возможность высадки третьего батальона Пятой пехотной бригады. Через два часа были взяты под контроль основные станции сети на маршруте Москва — Марбл-сити, расчеты зенитных батарей мятежников в их районах уничтожены. В настоящее время производится высадка десанта на два плацдарма в непосредственной близости от городов при незначительном сопротивлении противника. Артиллерийские корабли Флота блокируют порты, передовые подразделения Легиона продвигаются к ключевым точкам городов. Наблюдаются множественные попытки повстанцев покинуть орбиту Весты на малых судах. Попытки пресекаются эсминцами Флота из состава экспедиционной эскадры».
Надо же — «ценой значительных потерь»! До сих пор я не имел случая задуматься над формулировками сводок. От нашего батальона осталось едва половина отделения, и все выжившие ранены. Можно сказать, батальон практически перестал существовать. И почему меня так колет эта сухая фраза? Вроде бы я должен гордиться — мы оказались на острие удара, о чем многие могут только мечтать. Может, все дело в том, что в сводке наши потери упоминаются вскользь, как нечто не имеющее важного значения? Но тут следующее сообщение шибает меня под дых, и я временно перестаю соображать. «В десантной операции особо отличились бойцы первого взвода первой роты третьего батальона Десятой пехотной полубригады под командованием лейтенанта Криса Бейкера Восьмого. Лейтенант Бейкер Восьмой в ходе боя пал смертью героя. Первым в расположение противника, рискуя жизнью, ворвался рядовой первого класса Жослен Ролье Третий. Напомним, что аналогичным образом рядовой Ролье отличился при захвате энергостанции Луна-5…» И так далее. Дальше я не слушаю. Жар от раны растекается по всему телу, грозя расплавить электронику скафандра. Черт возьми — я добился своего! Доктор будет доволен. Теперь меня наверняка повысят. И, кроме того, — таких везунчиков за всю историю Легиона едва ли два десятка наберется! Теперь и я в их числе! Предчувствие большой и ласковой волны, что вот-вот подхватит и вознесет меня на вершины блаженства, подступает к горлу. Я рад и горд так, что готов обделаться. Но тут я ловлю на себе внимательный взгляд сержанта с простреленной ногой. И воспоминание о тех муках славы, что мне пришлось недавно испытать, окатывает меня ледяной водой. Я с тоской представляю, что меня ждет после окончания операции, и радужное настроение начинает быстро тускнеть. Трудно поднять глаза — кажется, что меня сверлят взглядами бойцы со всего вагона. Краска стыда заливает щеки — меня настигает раскаянье за то, что я сделал. Я выполнил задачу ценой смерти своих товарищей. А тех, кто только что геройски погиб, я еще недавно брал на карандаш. Я мучительно завидую окружающим — они должны быть счастливы, не испытывая последствий раздвоения личности. Их боевой дух превращает меня в жалкое подобие солдата. В тень.