В общем, я так понял, что у Земли попросту не хватило духу их убить, и мятежников отправили умирать медленной мучительной смертью под названием «каторжные работы». Ирония судьбы — роту новоявленных союзников отправляют туда же в качестве охраны. Умно, ничего не скажешь. Одним ударом убиваются два зайца. Тут эти вояки больше не нужны. Интересно, что они там будут добывать, эти враги Земли и Легиона? Никаких производств и даже просто освоенных астероидов в районе Юпитера нет. А любой камень, привезенный оттуда, из-за огромного расстояния станет поистине золотым.
Кувезы Легиона работают на полную мощность, торопясь увеличить нашу численность. Солдат штампуют целыми пачками. Новички с выражением удивленного усердия на лицах заполонили казармы и тренажерные залы. Мы все еще не оправились от недавних потерь — мой батальон, к примеру, собран с бору по сосенке — в него спешно перевели по паре неполных взводов от каждого батальона, чтобы хоть как-то сделать его похожим на боеспособное подразделение, и даже с учетом новых бойцов в ротах насчитывается едва ли половина от нормы. Но те, кого перевели, не выказывают недовольства. Как же, они будут служить в прославленном третьем, в том самом, личный состав которого практически полностью полег в бою. И в котором служит знаменитый Ролье.
Легион никогда, даже в самых трудных полевых условиях, не забывает поощрять своих бойцов. Это — часть его традиций. Традиции — прочный цемент, что спаивает нас воедино, превращая в прочный монолит. Наша основа. Наши традиции возведены в ранг нерушимого закона. Как только на улицах затихли выстрелы, остатки бригады выстроили в парадном строю на плацу у будущих казарм. И мне торжественно вручили «Бронзовое сердце». И нашивки капрала. И предоставили право носить вторую красную кайму. Я теперь настоящая легенда. Командир бригады сообщил мне, что я удостоен чести явиться на прием к Генералу, и выразил надежду, что я продолжу службу в прославленной Десятой пехотной, несмотря на возможные лестные предложения из штаба Легиона. В ответном слове я попросил его оставить меня во взводе Васнецова. Он теперь шеф-сержант — повысили как героя первой волны. Как и всех, кто остался в живых от взвода. Конечно, мою просьбу уважили. Без всяких угрызений совести я подумал, что программа доктора реализуется мной успешно. В конце концов, моя основная задача — сбор и классификация оперативных данных, а разные стрельбы — просто фон, прикрытие.
Поначалу Васнецов стеснялся ставить меня на тяжелые работы. Как же — сам Ролье Третий, герой Легиона, чистит гальюн или таскает ящики с имуществом на разгрузке. Он почему-то испытывает неловкость при встрече со мной. Ему рассказали, благодаря кому его не отправили на переплавку, так цинично теперь у нас называют списание. Правда, называют все больше шепотом.
Процесс этот стремительно теряет романтический ореол. Вот ведь странность — чем больше смертей мы видим, тем больше хотим жить. Молодняк слушает наши шепотки со священным ужасом. Только безграничное уважение к ветеранам, которое они испытывают, не позволяет им донести на нас за кощунственные слова. Мы лицемерно прикрываемся уверениями в том, что живыми мы принесем Легиону больше пользы. И успокаиваем свою совесть мыслями об отсутствии у нас страха смерти от самого рождения. Но факт остается фактом — те, кто прошел хоть один серьезный бой, сразу становятся ветеранами, не лезущими на рожон и беззаветной атаке огневой точки предпочитающими ее подавление средствами поддержки. Возможно, такое поведение запрограммировано, не мне судить. Наверняка, так оно и есть, иначе целые роты ложились бы костьми под огнем примитивных пулеметов, стремясь заслужить посмертное поощрение за смелость. Я так думаю — наша главная задача вовсе не умереть героями. Наше предназначение — выполнить задание вводной и сохранить себя, то есть государственное имущество, в целости для дальнейшей эксплуатации. Но все равно, если это часть базовой генетической программы, то почему мои мысли отдают таким цинизмом? Почему ветераны смотрят на новичков, возбужденно расспрашивающих их о недавних боях, с таким удивлением в глазах? Наверное, они не могут поверить, что еще недавно сами были такими же наивными.
Васнецов опускает глаза, оставаясь наедине со мной. Он не знает, что заставило меня высказаться в его защиту. Ему незнакомы те чувства, что он испытывает, когда я рядом. Они его пугают. Они могут привести сержанта к дисквалификации во время регламентного тестирования. Я прошу его, поймав за руку после подъема:
— Мой сержант, я не хочу прохлаждаться, когда другие работают. Я не ранен и совершенно здоров.
Он кивает, не поднимая глаз:
— Хорошо, Жос. Будешь работать наравне с другими.
— Спасибо, мой сержант.
— Слушай, Жос…
— Да, мой сержант, — я останавливаюсь, сразу вызвав маленький затор в очереди на умывание.
— Вне строя ты мог бы называть меня Петром, — говорит он.
— Хорошо, Петр. Я польщен, — и сам себе удивляюсь. В кои веки хоть что-то сказал от души.
— Да брось ты, — досадливо морщится он. — Скажи, зачем ты это сделал?
— Это?
— Ты знаешь, о чем я. Меня всего изрешетили. Готовый кандидат в покойники. Если бы не ты…
— Не знаю, Петр, — честно отвечаю я. — Что-то толкнуло и все.
— Иногда мне трудно тебя понять. Ты очень отличаешься от других, — задумчиво говорит он.
— Это плохо, Петр?
— Не знаю. Судя по тому, как ты воюешь, — наоборот.
— Это же самое главное, разве нет?
— Последнее время мне начинает казаться, что должно быть кое-что еще, кроме умения быстро целиться.
— Например?
— Например, способность сострадать. Или просто тайное желание посидеть в сторонке без дела, пока другие работают. Наличие какого-нибудь увлечения, кроме обслуживания винтовки.
— Увлечения?
— Пускай это будет коллекционирование гильз. Или просмотр спортивных новостей. Хоть что-то, от чего можно почувствовать себя не просто одноразовой вещью.
— Ты говоришь странные вещи, Петр.
Взгляд его напряжен. Он смотрит мне в глаза, не мигая. Вот лицо его теряет деревянность и расслабляется.
— Да ладно тебе, Жос. Хватит уже изображать робота.
— Мы не роботы, мы — солдаты. Это вовсе не недостаток, Петр.
Я сам смущаюсь от напыщенности своих слов.
— Я хотел сказать… — начинаю я.
— Да понял я тебя, понял, — кивает Васнецов.
— Да нет же, Петр. Погоди… — внутри поднимается неясное желание выговориться.
Кривая улыбка. Васнецов смотрит в сторону.
— Мы отстали, Жос. Надо догонять своих, — говорит он.
И мы ныряем в шипение душа. Мы выбегаем из сушилки последними.
Вскоре после окончания операции меня вызвали на внеочередную профилактику под видом медицинского осмотра после ранения. Я очень боялся тогда. Был уверен, что меня решат списать — ведь я натворил столько глупостей. И еще — за этим стоял особый отдел. Я твердо знал это — ни одного из наших раненых не удостоили дополнительного осмотра. Все они обходились штатным наблюдением санинструктора. А меня вызвали аж к начальнику медслужбы бригады. Однако я изобразил готовность и подчинился. Предварительно отдав товарищу на сохранение свой талисман. Доктор научил меня, как надо избегать ненужного внимания к моим нештатным возможностям. «Талисман — твоя ахиллесова пята, — так он говорил. — Никогда не приноси его на тестирование и профилактические осмотры. Выключай его, когда дежуришь на значимых постах — рядом всегда устанавливаются приборы для обнаружения подобной аппаратуры». Так я и поступил. Но осмотр прошел на удивление гладко. Только незнакомый человек в форме капитана вошел в помещение, когда я одевался, и задал несколько ничего не значащих вопросов, но этим все пока и ограничилось.
Я не оговорился — это был именно человек. Потому что штатные сотрудники контрразведки не являются легионерами. Это настоящие земляне, граждане, выбравшие военную службу, и одной из причин этой странности является то, что контрразведка не только противодействует вражескому шпионажу. В ее задачи входит и контроль лояльности Легиона. Так объяснил мне доктор. Да я и сам это знаю. Откуда? Да все оттуда — похоже, во мне таится целая шпионская энциклопедия.
Я стискиваю зубы и нацепляю маску невозмутимой сосредоточенности. На досуге я намереваюсь как следует проанализировать свое положение и выработать линию поведения. И еще, при следующей встрече с доктором я попрошу его растолковать значение странного выражения «Ахиллесова пята». Доктор иногда выражается очень необычно.
— Проходите, капрал. Как ваша рука?
— Спасибо, сэр, все в норме.
— Я вызвал тебя для осмотра. Мне передали, что твоим здоровьем интересуется медслужба бригады. Для меня это вроде щелчка по самолюбию — я командир медицинского взвода твоего батальона и все жалобы ты должен адресовать непосредственно мне.
— Виноват, сэр!
— Ты мне не доверяешь?
— Что вы, мой лейтенант! Для меня этот вызов оказался неожиданностью.
Лейтенант Пьер Легар морщит лоб в раздумье.
— Хмм. Наверное, дело в том, что ты теперь популярен. Начальство явно имеет на тебя виды. Да еще этот вызов к Генералу — наверное, они хотят, чтобы ты был как огурчик.
— Я чувствую себя отлично, сэр! — заверяю я.
— Я имею в виду не только руку. К примеру, ты можешь занести на борт флагмана какую-нибудь местную заразу. Не забывай: ты будешь общаться с самим Командующим. Думаю, враги много отдали бы ради возможности вывести его из строя.
— Я об этом не подумал, мой лейтенант! Конечно, я готов пройти обследование. Я не хочу стать причиной болезни Генерала! — чеканю я.
— Хорошо, Жос. Вставай вот сюда. Сними скафандр, отключи аппаратуру — ничего не должно мешать работе диагноста. Я хочу проверить тебя как следует.
В невинной фразе доктора мне чудится скрытый смысл. Даже некоторая ирония. Не закрывая рта, он хлопочет вокруг стойки с аппаратурой.
— Сержант, вы можете забрать своих людей и идти обедать, — бросает он через плечо. Его команда тихо исчезает. — Я буду обсл