ле. А главное – вблизи этого фитиля распознавалась пороховая бочка. Полковник не умел чувствовать так, как это делают светские «мотыльки», никогда не носившие сердце под мундиром, потому он именно распознавал что-то в облике своего гостя.
В вечернюю гостиную врывались порывистые звуки клавикорды, и Хюнерт фон Вутхенау понял, что Ильза играет для него, для этого человека, такого далёкого от их мира и такого слабого. Он дважды в неделю приезжал в Пилау, за пятьдесят километров от своего университета, чтобы давать Ильзе уроки математики. Сейчас, когда шла война, и Пилау становился неизбежной целью этой войны, Хюнерт не мог не думать о том, кого изберёт себе в сопровождающие капризное сердце дочери. Этот молодой профессор, чьим единственным оружием был язык, мог заговорить кого угодно. Вероятно, Ильза пала под натиском его речей.
– События последних дней показывают, что сейчас королевству нужны руки, способные держать клинок, и нужны крепкие лбы, а не унылые рассуждения философов, – сказал полковник, не выпуская молодого человека из тисков взгляда.
В гостиную вошёл ординарец с серебряным подносом, на котором высились два бокала с пуншем. Он был под два метра ростом и с такой отменной строевой выправкой, что казался оловянной фигуркой из гигантского сундука магистра Дроссельмейера9.
Ординарец в два шага подошёл к полковнику фон Вутхенау, восседавшему в старом плюшевом кресле, и, вытянув вниз руки с подносом, предложил командиру бокал. Поднос действительно пришёлся полковнику в уровень носа, оправдывая таким образом своё отчасти странное название.
– Ниже! – прохрипел Хюнерт фон Вутхенау, багровея от негодования. – Ниже поднос!
Стало заметно, что в ординарце вскипела какая-то предельно напряжённая внутренняя работа, но спина солдата была так затянута строевой стойкой, что согнуться не смогла, и тогда ординарец опустился на одно колено, протянув поднос к рукам коменданта крепости.
– Нелепо, не правда ли? – сказал молодой профессор. – Крепкие лбы не всегда способны видеть простые решения. Даже самые простые и абсолютно естественные.
Он встал из кресла, чтобы не заставлять солдата проделывать ту же процедуру вторично. Когда ординарец величественно удалился, молодой человек продолжил мысль:
– Можно, конечно, считать, что человек становится таким, каким его делают обстоятельства. Лет десять назад этот молодец ещё не знал что такое Stechschritt10. Он был обычным парнем. Но по сути своей человек неизменяем. Обстоятельства только вписывают его в тот образ, который мы ему создаём и навязываем. Вы можете им приказывать, но нельзя заставить их любить или ненавидеть по вашему приказу. Нельзя заставить их быть умнее или преданнее. Приказом достигается только покорность.
– Солдат должен выполнять свой долг и только! – прервал речь профессора хозяин дома. – Выполнять свой долг и не рассуждать!
Молодой человек сдержанно улыбнулся, получив в подкрепление своим выводам немудрёную мысль оппонента.
– Выполнять свой долг ещё не значит желать того, что должен, – возразил молодой человек. – Я хочу сказать, что исполнение долга не означает принимать его как собственную потребность. Клинком разума не создашь, верности никому не прибавишь! Можно заставить человека делать всё что угодно, но это не будет его собственный выбор. Невозможно обязать любить бога или своего государя. Другое дело, когда человек сам желает умереть за честь мундира! Сам! Собственной волей!
Полковник Хюнерт фон Вутхенау хорошо знал, что такое честь мундира, и как за неё умирают. В трёх последних дуэлях ему достались бретёры11. Они не имели воинских чинов и равного положения с комендантом крепости, необходимого для вызова его на дуэль, но они были дворянами, и потому могли бросить перчатку кому угодно. И даже второму человеку в Пилау после бургомистра. Комендант крепости хорошо знал, что такое честь! У него ещё не зажила разрубленная в предплечье рука.
– Для войны нужны механизмы, а не люди? Не так ли? А что, если эти механизмы будут производительнее в десятки раз? Если взорвать их сердца содержанием яростной гордости за Пруссию, за великую немецкую нацию?! Ничего не стоит та философия, которая не ведёт солдата в бой! – надменно сказал гость.
Полковник посмотрел на этого фантазёра с нескрываемой иронией. Полковник Хюнерт фон Вутхенау, чьё имя стёрлось в истории.
В маленькой гостевой комнате под самой крышей ещё долго горел свет. Иммануил Кант срèзал длинными ножницами часть фитиля, чтобы свеча не коптила, и, встав за конторку, обмакнул перо в чернила. «Человек всегда стремится к своей цели, даже если эта цель подавляется посторонними задачами, которые ставит перед ним долг…» – вывел он старательно и неторопливо. Часы с бронзовым боем отыграли полночь.
Сегодняшний гость этого дома волею обстоятельств совсем скоро присягнёт на верность российской императрице Елизавете Петровне. Его немецкий пафос слегка поубавит сила русского штыка, тем не менее, немецкая философия высоко оценит усилия его ума. Он совсем даже не исчезнет в истории, как полковник Хюнерт фон Вутхенау, исполнивший свой долг до конца, и погибший при защите крепости Пилау от русских. Более того, именно философия сделает этого молодого профессора самым известным гражданином Кёнигсберга, как принято теперь считать. Философия, а не клинок.
Сентябрьским вечером 1757 года Иммануил Кант возможно впервые сформулировал для себя идею стремления человека к своей цели. Она совсем не была агрессивной. Но Кант сдвинул немецкое бюргерское оцепенение ума. Потому двумя столетиями позже германская мысль пульсировала уже по-иному. Она раздвинула крылья рейхсадлеру, и тень от этих крыльев накрыла всю Европу.
Однако не только германский натурализм оплескала холодная балтийская волна. Быть варягом не означало быть датчанином, шведом, ободритом или русом. Море принимало этих людей по их родам, а делало людьми одного племени – варяжского. Что такое быть варягом, и что такое остаться варягом сегодня? Об этом я расскажу в следующей книге. А пока мы вернёмся к тому, что происходило сентябрьской ночью 862 года у чёрных сосен.
Глава 13. Шторм
Зося из своего укрытия услышала где-то совсем близко шум боя, и ей стало страшно. Во-первых, она в своей мышеловке не видела никакого для себя спасения, а во-вторых, она просто ничего не видела в сумраке сентябрьской ночи. Соединяя эти две причины, Зося решила, что будет лучше держаться отсюда подальше.
Она уже выбралась из-под навала сухих деревьев, когда вспомнила, что Грид не был вооружен. Но рядом раздавались крики, и она ничуть не сомневалась, что происходящее там как-то связывалось с Гридом. Преодолевая страх, женщина решила посмотреть, что происходит за песчаными холмами.
Зося пошла вдоль моря, и за выступом увидела их корабль, стоявший на приливе совсем близко к берегу. Неожиданно кто-то показался в его тени. Отступать было поздно. Присмотревшись, Зося разглядела Одрига Минус половина, пытавшегося отвязать швартов из грубой пеньки.
– Я так и думал, что ты спаслась, – сказал молодой варяг, не поворачивая головы и не отрываясь от своего занятия.
– А где все? – спросила Зося.
– Погибли. Помоги мне! Скорее! Перебрось верёвку за борт.
– Что ты задумал?
– Надо бежать, – решительно ответил Одриг, – пока Йорк не хватился нашей лодки. Ночью в море нас никто не сыщет, а там уж – как получится.
Зося посмотрела в сторону недавнего боя. Её глаза взывали: «Грид!» Зося вспомнила, что он должен был умереть. Сегодня или завтра. И воспрепятствовать этому не представлялось никакой возможности. Даже если Грид сейчас раненый истекал кровью, спасти его было нельзя. Нельзя! Зося как зачарованная шагнула в сторону Грида.
– Что с тобой?! – проговорил Минус половина. – Очнись! Надо спасаться. Им уже всё равно не помочь.
Зося встряхнула головой и взяла конец верёвки.
– Вдвоём мы справимся с парусом, – уверено заявил Одриг, когда «Ворон» откатился от берега.
Какое-то время они провозились с оттяжкой гитовых, и, когда шкоты были закреплены, парус взял ветер так легко и надёжно, будто этот моложёнок Одриг числился заправским капитаном. Он ходил по лодке, то подруливая румпелем ход «Ворона», то по-хозяйски поправляя там и здесь такелажные снасти. Одриг будто и не замечал Зосю. Но вдруг он остановился, повернулся к ней и сказал, показывая что-то в руке:
– Не этот нож ты искала?
– А где ты его нашёл? – с удивлением спросила Зося.
– А я его и не терял, – твёрдо ответил Одриг, и посмотрел Зосе в глаза так, что она всё поняла. Теперь это был не мальчишка. Его Минус половина незаметно стёрлась в натиске неодолимой жестокой воли и коварства.
Одриг поморщился.
– Йорк отдал мне этот корабль в обмен на услугу, – заговорил он, – но теперь на моём корабле слишком много посторонних. Я не нуждаюсь в помощи вельв!
Он легко перехватил нож цепкими пальцами и, наклонив голову, двинулся к Зосе.
Она невольно посмотрела на пустую рею.
– Ворон тебе больше не поможет, – уверенно заявил Одриг, – впрочем, я могу и не убивать тебя. Прыгай сама в воду и продолжи своё плавание. Которое мы прервали несколько дней назад так некстати.
– Не приближайся ко мне, подонок! – процедила Зося сквозь зубы.
Жизнь встала перед ней как одно злое мгновение. В нём было всё, – краски гнилой осени, лица «троттов», штрафы за превышение скорости… не было только Грида.
Одриг поднял руку с ножом, выцеливая грудь Зоси… И тут с шумом налетел Горо! Он ударил лапами Одрига по руке, и разбойник выронил оружие. Любой бы сразу бросился поднимать его, но Одриг, видимо, не был любым. Зверь, который в нём сидел, мог принимать удар, действуя расчётливо и вместе с тем яростно и беспощадно. Он резко обернулся, пытаясь схватить атакующую птицу. В этом поединке Одриг не боялся удара клювом в глаза, или раздирающих лицо когтей. Он не боялся потому, что был к этому готов.