Интересно, это провокация? Хотя не похоже. Грубовато для Октябрины. Кроме того, Леночка действительно в своей малышке души не чает.
– Не знаю, – говорю я. – Подумаю, что можно сделать.
– Ой, Вова, подумай, пожалуйста, – слабенькие мысли секретарши похожи на ножки дрожащего тойтерьера. – А я заплачу́. На маленькую фантазию у меня хватит.
– Сдались мне твои деньги, – говорю я сердито.
– Спасибо, – шепчет Леночка, растворяясь в благоговейной прострации.
И тут же в моей голове появляется Гарик:
– Ну, старый! Вы, фрики, точно того! Чем тебе эродримы не нравятся? Да если бы я…
– И много ты услышал? – спрашиваю я осторожно.
– Как же, – сопит Гарик. – У Ленки послушаешь. Я так… по твоим постэффектам… Упс, – говорит Гарик совсем другим тоном. – У тебя клиент. Уже предоплату сделал.
Мысленно скрежещу зубами. Почему именно сейчас?
– Может, Жанка возьмет?
Гарик на секунду задумывается.
– Нет. – Он качает головой. – У нее тоже клиент. Можешь предложить ей групповуху.
– Заткнись, – говорю я устало. – И кыш из моих мыслей!
– Уже ушел, – рапортует Гарик.
Я закрываю глаза…
Сначала нужно ощутить объект… или не нужно. Откуда нам знать, кто мы на самом деле? Какие мы там, под ворохом чужих желаний?
Я мальчишка. Мне четырнадцать. Нет, тринадцать. Я стою на самом краю заросшей чистотелом и ромашками поляны. Высокие стебли травы касаются заплаток на коленках моих вытертых бермудов. Я откидываю назад длинную выгоревшую челку и, запрокинув голову, смотрю наверх. Мои глаза скользят по темному, морщинистому, совершенно необъятному стволу огромного дерева. Я гляжу в пронизанное солнцем сплетение толстых ветвей, откуда прямо к моим ногам спускается мохнатая веревочная лестница.